Кэтлин Уинзор - Любовники

Джасинта слушала мать со все более возрастающим ужасом и, в конце концов не удержавшись, вздрогнула.

— Как это нелепо! Ведь он навеки оставил всех такими внешне привлекательными, соблазнительными и в то же время отнял соблазн, радость предаваться искушению. При этом он сам — сплошное воплощение соблазна и искушения.

— Да, ты совершенно права, — согласилась Шерри, бросив на дочь быстрый и лукавый взгляд. Сейчас она напоминала озорную, шаловливую и дерзкую девчонку. — Ты не станешь отрицать, что он удивительно умен? А ведь здесь есть люди, которые считают, что телесная любовь живет только до пятидесяти лет или что-то в этом роде. Как ты думаешь, можно ли вытерпеть целую вечность… без любви?

— О! Это ужасно! Лучше бы он просто мучил нас!

— А разве это не мука? Ну да, разумеется, пока ты еще ничего не понимаешь. Пока ты не можешь разобраться, мука это или нет.

— Не верю! — закричала Джасинта. — И никогда не поверю! Должен же быть какой-то способ найти радость и здесь!

— Эта радость существует. И она в его власти.

— Правда?

— Да. И ты должна знать об этом. Он может доставить женщине такое удовольствие, о котором она не могла даже мечтать. А теперь предупреждаю: больше ни слова о нем. Ну вот… Я хочу познакомить тебя вон с теми двумя мужчинами. Нам надо выкинуть его из головы и заняться чем-нибудь еще. Если будешь слишком долго сосредотачиваться на чем-то одном, то слегка повредишься умом. — И Шерри рассмеялась задорным, веселым смехом, который так нравился Джасинте. Та восхищенно подумала, что Шерри удается сохранять присутствие духа, когда все вокруг кажется таким злобным и ужасным.

Тем не менее она не покривила душой, рассказывая матери о том, что произошло утром на Ревущей горе. Джасинта действительно забыла свою прежнюю жизнь, показавшуюся просто сном, который приснился ей ночью и полностью испарился утром, оставив лишь самые хрупкие, неясные и обрывочные воспоминания.

Они с Шерри медленно пробирались сквозь толпу, работая локтями, толкаясь и с трудом маневрируя среди этого огромного скопления народа. И вдруг Шерри остановилась, издав при этом тихий и короткий крик, полный отчаяния и раздражения:

— О! Ну разве это не утомительно?! Ведь все они оказались совсем не такими, какими я раньше их представляла!

При этом она топнула ножкой и взмахнула веером. Внезапно шум стал еще более громким, словно на них обрушилась огромная волна прилива. Грохот был настолько сильным, что обе женщины вздрогнули, и тут их буквально обволокло ужасающим гулким звуком. Он рос вокруг них, окружая их хрупкие тела, и, казалось, грубо прижимал их к полу.

— Ты не считаешь, что, когда все одеты по самой последней моде, это выглядит просто удручающе? — раздраженно спросила Шерри свою спутницу. — Ведь совершенно невозможно разыскать кого-нибудь из знакомых! Он говорит, что нам нравится одеваться согласно последнему писку моды, вот и предоставляет нам такую возможность. Но он делает это не для того, чтобы доставить нам удовольствие. И не смотри, что над дверями висят девизы: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и «ТЫ, ГОСПОДИ, ХРАНИ МЕНЯ». Все это ничего не значит. Он просто передразнивает наш образ жизни… из-за презрения к нам. Просто издевается над нами, нашими обычаями, привычками.

Казалось, она сейчас разрыдается, так дрожал ее голос. А со всех сторон продолжал раздаваться невыносимый шум; их грубо задевали, толкали, чуть не сбивая с ног.

— Может, лучше вернемся в наши комнаты? — предложила Джасинта.

Лицо Шерри сразу просветлело.

— Да! Конечно, давай вернемся к себе! Ведь тебе очень хочется этого, не так ли?

— Очень. Мне не терпится поскорее уйти отсюда!

Уверенно взяв Джасинту за руку, Шерри, знавшая, в каком направлении идти, ибо Джасинта неизбежно заблудилась бы, направилась к выходу. Они снова начали свое сложное и кажущееся бесконечным путешествие, на этот раз назад. Но Шерри вновь была в превосходном расположении духа и, пока они шли, постоянно о чем-то весело рассказывала. Джасинта заметила, что взгляд матери все время мечется по сторонам, словно выискивая кого-то, и подумала: объектом ее поисков, несомненно, должен быть он.

Но несмотря на то что они обязательно заметили бы его из-за гигантского роста, которым он превосходил большинство остальных мужчин, увидеть его так и не удалось. Возможно, он ушел в игорные залы, которые располагались сразу за главным холлом и всегда, как сказала Шерри, были переполнены мужчинами и женщинами, настолько возбужденными и поглощенными игрой, что они казались либо парализованными, либо пребывающими в состоянии полнейшего транса, ибо не замечали ничего, кроме карт или катящихся по столам игорных костей. И хотя им не суждено ни проиграть, ни выиграть, никто не мог удержаться от этого тривиального и бесплодного возбуждения.

Джасинта, видевшая, как тревожно и взволнованно Шерри выискивает его в толпе, наблюдала за матерью с удивлением и жалостью. Наверное, та безнадежно и отчаянно влюблена в него. «Она ужасно боится того, что он встретится со мной еще раз», — подумала Джасинта. К ней пришли глубочайшая печаль и отчаяние, стыд из-за позора Шерри, который казался ей и ее собственным.

— Ты обнаружишь очень мало общего с людьми, родившимися в другую эпоху, — говорила Шерри. — Вначале тебя может поразить беседа с кем-либо, кто покажется тебе интересным, но потом ты вдруг найдешь, что разговариваешь с великомучеником первого века нашей эры или со священником эпохи Возрождения, или еще с кем-нибудь, кого ты совершенно не можешь понять. Очень скоро ты поймешь, что почти невозможно найти здесь кого-нибудь из твоего времени и твоего общественного круга, и прекратишь бесплодные поиски. Он, и только он — единственный, кто, похоже, может предложить нечто, способное удовлетворить всех!

Хотя Шерри все время напоминала Джасинте, что им нельзя говорить о нем, тем не менее с удручающим постоянством сама касалась запретной темы. Надо отдать ей должное: она не приукрашивала его, но говорила так, будто непрестанно о нем думала.

После своего короткого знакомства с ним Джасинта поняла, как он может воздействовать на чье-то сознание. Но как только женщина становилась жертвой почти гипнотической мощи его личности, она попадала под абсолютное влияние его дерзкой, постоянно изменчивой натуры, всем своим существом подчинялась капризам, безжалостности, жестокости и деспотизму его характера. Ей приходилось пребывать в постоянном страхе, а надеяться было совершенно не на что. Тем самым женщина становилась рабыней своего ненасытного желания, словно все века цивилизации давно уже канули в Лету. Она теряла свое достоинство, гордость, лишаясь очень важной вещи — способности отказать, а ведь эта способность необходима для самозащиты любой женщине. Необходима для того, чтобы достойно жить.