Александр Трапезников - Виктор Муравленко

Будем правдивы: индустриализация и урбанизация региона имели и неожиданные негативные последствия. Эпоха «большой нефти» обострила проблему этнического выживания коренных народов Западной Сибири. В середине шестидесятых годов, к примеру, в крае проживали 12 200 ханты и 6800 манси, а к 1987 году — 8605 ханты и 4397 манси. Таким образом, за 20 «нефтеносных лет» произошло существенное сокращение численности коренного населения.

Конечно, причины этого тревожного процесса были связаны не только с принципами национальной политики Советского государства, но и с практикой промышленного освоения северных территорий. Традиционный уклад жизни кочевых народов воспринимался в правительственных верхах как отсталый, им принудительно старались привить образ жизни основной массы населения страны. Коренных жителей переводили на оседлость, загоняли в рыболовецкие и оленеводческие колхозы, охотничьи артели; детей отправляли в интернаты, где они были лишены повседневной связи с родителями. А для малых народов разрыв родовых связей — это быстрая гибель. Все это разрушало основы самостоятельности и жизнеспособности исконных северян. Люди утрачивали специфические навыки труда и жизни в экстремальных условиях Приполярья, теряли спасительную для их предков непосредственную связь с природой, окружающей средой. И одновременно не могли так быстро, как от них требовали, адаптироваться к индустриальному обществу. Да и не хотели, честно говоря.

Вторжение промысловиков и строителей в места традиционного расселения коренных народов еще больше ухудшило их положение. В распоряжение ресурсодобывающих ведомств попали миллионы гектаров родовых угодий, из-за чего естественная база традиционного хозяйства стала разрушаться. Надо признать, что резко ухудшилась и экологическая ситуация. (Ну невозможно качать нефть и при этом не нанести никакого вреда природе!) Менее чем за двадцать лет в результате производственной деятельности поголовье дикого оленя в одном только Ханты-Мансийском округе (самом нефтеносном) уменьшилось в три раза — с 12 до 4 тысяч, был уничтожен миллион гектаров оленьих пастбищ. А из-за хищнического истребления и браконьерства неумолимо сокращалось и количество пушного зверя, дичи, рыбы.

Виктор Иванович Муравленко всегда возражал против вахтового метода. Он понимал, к чему это ведет, потому что вахтовик — это тот же «легионер-наемник». Но в первые годы, в отсутствие инфраструктуры, метод этот применялся, уйти от него было нельзя. Возобновили его и после смерти Виктора Ивановича, в восьмидесятые и девяностые годы. Делалось так: почти сто тысяч специалистов регулярно доставляли в регион с Украины, Белоруссии и других районов Союза — самолетами. Две-три недели они добывали «черное золото», две недели дома на юге «загорали», потом снова летели на заработки. На промыслах и буровых тогда остро не хватало рабочих рук. А к 1980 году массовая безработица охватила в основном коренное население приобского Севера. От безделья вынуждены были изнывать, как правило, потомственные таежники. Заниматься традиционными отраслями для многих северян стало невозможно. К сожалению, нефтяники и газовики всерьез подорвали базу для развития оленеводства, охоты и рыбной ловли. Где-то они проложили нефтепроводы через богатейшие пастбища, предварительно пропитав весь ягельник бензином, так что пришлось всех оленей забивать, где-то допустили утечку мазута в рыбную речку, оставив несколько стойбищ без рыбных запасов, а еще где-то повырубали все окрестные леса, и охотникам стало просто негде выслеживать соболей. Это — в восьмидесятые годы, в период сумасшедшей «нефтяной гонки», уже после ухода из жизни Муравленко.

Поставим вопрос и таким образом: а что вообще делать коренному жителю, идти в сорок лет на буровую? Так у него руки совсем другие и образ жизни иной. Он не привык с железками работать, ему даже тяжело целые сутки напролет слушать лязг металла. Он всю жизнь, перенимая отцовские навыки, изучал повадки зверей, учился неслышно подбираться к медведю.

Естественно, у него и психология совсем другая, нежели у нефтяника. Вахтовику что? Сегодня он в гостях на севере, на машину зарабатывает, завтра — дома на юге. Зачем ему заботиться о тайге, объезжать стороной лесной бор, когда можно проехать и напрямик по ягельнику — невелика беда. Вот потому-то Муравленко и хотел, чтобы нефтяники не приезжали, а жили на этой земле, пустили бы здесь корни. А для таежника изъезженный ягельник — это действительно беда, поскольку потом чуть ли не полвека оленей сюда больше не привести, именно за такой срок идет восстановление ягельника. Вот почему коренной житель к нефтяной вышке не потянулся. Буровая стала для него олицетворением грядущей катастрофы.

Перед коренным населением встал выбор: или уходить на другие, еще неосвоенные земли, или искать себе место в новой социально-экономической ситуации. Оба варианта были связаны с большими трудностями. Так называемые компенсационные меры снабжения продуктами и промтоварами формировали у местных жителей иждивенческое отношение к государству («прокормит!»). А как, на какую работу можно устроиться в поселке, где все рабочие места заняты? Не устраивать же в одной маленькой котельной пятнадцать ставок кочегаров и не нанимать же человек двадцать для охраны колхозной конторы. Да и для сельского магазина больше двух грузчиков не требуется. Куда же остальным податься? Нашелся и третий путь — вчерашние прекрасные охотники и оленеводы окружили винные магазины и запили от тоски и безделья. А в национальные поселки для решения всяких «трудностей» (чего греха таить) стали увеличивать завоз водки и спирта.

Среди жителей Севера распространялось пьянство, которое в силу их физиологических особенностей быстро перерастало в хроническую форму алкоголизма. Уровень смертности среди коренных народов был в 4 раза выше средних показателей по Тюменской области.

Очень высокой была детская смертность в младенческом возрасте — из-за неведомых ранее коренным народам инфекций, нежелания обращаться за медицинской помощью, нарушения правил гигиены. Почти половина взрослого населения погибала в результате несчастных случаев, связанных с употреблением спиртного. На территории Сургутского района в 1982 году более 80 процентов мужчин ханты и манси скончались именно по этой причине. Причем четверть погибших была в расцвете сил, в возрасте двадцати — двадцати девяти лет. Появились вспышки туберкулеза, хотя местные власти были уверены, что эта болезнь уже давно окончательно побеждена. Но только в Сургуте в 1984 году от туберкулеза умерли 168 ханты. А власти продолжали посылать катера «Здоровье» по национальным районам без рентгенустановок. (В деревне Когончины, к примеру, фельдшер М. И. Сверлова выявила в 1987 году 25 больных туберкулезом. Но врачи из Сургута уже несколько лет в Когончины не заглядывали. Тем временем медпункт протекал и продувался со всех сторон, да и ни радио, ни электричества в селе не было. А ведь Советской власти было уже 70 лет.)