Владимир Утилов - Вивиен Ли

С первых дней все пошло не так. Фильм отставал от графика, Паскаль то и дело переделывал готовые сцены, ругался с актерами, большинству участников казалось, что все брошено на «волю волн».

Безусловно, продюсер столкнулся с немалыми трудностями из-за начала бомбардировок Лондона самолетами-снарядами (один из них даже угодил в строящуюся декорацию — Паскаль и его сотрудники уцелели чудом), и все же фильм снимался недопустимо долго: восемнадцать месяцев. Для сравнения, «Унесенные ветром» сняли за двадцать две недели!

Радужное настроение Вивиен Ли (Оливье закончил «Генриха V», сама она ожидала ребенка и надеялась, что освободится от Клеопатры до того, как ей потребуется отдых) испортилось быстро. Один из ее знакомых вспоминал: «Во время съемок она чувствовала себя несчастной. Бедный старый Паскаль был неопытным режиссером, не имел для этого данных и расточительно тратил деньги и время. Вивиен — профессионал с ног до головы, с ее удивительно ясным умом — не переносила ни расточительства, ни его экстравагантности».

Вдобавок ко всему стояли холода. В артистической Вивиен Ли спасал электрокамин, но затем в легком одеянии Клеопатры она оказывалась в открытом поле, где снимали натурные эпизоды. Посинев и дрожа от холода, она должна была делать вид, что задыхается от духоты африканского лета («Вообразите, каково мне было в этой легкой одежде в восемь утра!»).

Через шесть недель после начала съемок Вивиен Ли срочно доставили в клинику, но ребенка сохранить не удалось. Это несчастье оставило настолько глубокий след, что актриса отказывалась смотреть фильм Паскаля в течение шести лет. В феврале, когда сцены с ее участием были закончены, актриса снова заболела: холода не прошли бесследно для ее легких.

Картина заслужила недобрую славу самой дорогостоящей английской постановки: первоначальный бюджет в 470 тысяч фунтов стерлингов составлял более чем солидную сумму для военного времени, однако фактические расходы составили миллион триста тысяч фунтов. К моменту премьеры о картине уже ходила слава самого большого курьеза года. Рецензенты не жалели сердитых эпитетов, но нашли возможность воздать должное Вивиен Ли. Писали о «величаво-мстительной, кошачьей, жестокой царственности», удивлялись глубине и силе эмоций Клеопатры (как будто не видели «Унесенных ветром»!), восхищались профессионализмом актрисы. Как и в Голливуде, Вивиен Ли поражала искусством перевоплощения даже коллег: «Она могла только что держать в руках кроссворд в «Таймс» и уже через мгновение стоять перед камерой, схватывая со спокойной уверенностью все нюансы сцены. Она могла повторять эпизод снова и снова, не теряя точности ритма и интонаций, если сцену переснимали из-за другого актера». В 1939 году этой способности Вивиен Ли удивлялась съемочная группа «Унесенных ветром». Теперь соотечественник актрисы Ф. Баркер объяснял «ее невозмутимость и совершенство техники» влиянием Голливуда!

Клеопатра Вивиен Ли на редкость соответствует замыслу Шоу. Ничто в этой тоненькой девочке с длинными распущенными волосами, наивным и перепуганным взглядом, плавными, впитавшими века движениями не напоминает прежних героинь актрисы. Ее таинственный голос, рожденная темнотой фигурка, бессознательное изящество движений принадлежат героине Шоу. В предыдущих ролях актрисе приходилось идти «от себя». Здесь ей предстояло вобрать в себя мысли, переживания, ужас юной царицы Египта, которая прячется от легионов Цезаря и сталкивается с невеселым воином-философом.

Невинно-кокетливая, обаятельная в своей детской наивности, Клеопатра Вивиен Ли запоминается в то же время стихийным аморализмом и недетской жестокостью. Ее многозначность и многокрасочность сообщают живой интерес прологу. Вместе с Цезарем зрители наблюдают за превращением жертвы в палача, за противоестественным экстазом детской души, получившей свободу повелевать, терзать, уничтожать.

С характерным для нее умением вынести на крупный план внутренний мир персонажа Вивиен Ли все время дополняет первоначальный эскиз образа. Уверенность в помощи Цезаря помогает освободиться от прежних страхов и табу, и в каждой непроизвольной реакции обнажается истинная суть Клеопатры.

Вот она сжимается от страха, только заслышав голос суровой няни Фтататиты. Вот преследует Фтататиту с бичом в руках. Вот с детским восторгом несется за рабом — избить хотя бы его, если Фтататиту защитил Цезарь. Вот, подняв в упоении руки, сверкая горящим взглядом, стоит у трона, восклицая: «Настоящая царица! Клеопатра, царица Египта!»

Сочетание невинности и пробуждающейся женственности, наивной прелести и столь же непосредственной жестокости объясняет тайну обаяния героини Вивиен Ли. Циничная, мстительная и лживая, она может быть преданной, искренней и великодушной, и потому попытка Цезаря превратить этот человеческий материал в человека увлекает так же, как эксперимент профессора Хиггинса с Элизой Дулиттл.

Перелом происходит на Фаросе, где горстка римлян окружена египетской армией и Клеопатре не удается удержать возле себя Цезаря в самый разгар битвы. Юная царица остается в пустоте: детские иллюзии утрачены, мудрость Цезаря недоступна. Можно лишь подражать мудрецу, сознавая свое поражение.

Суровая, повзрослевшая Клеопатра отлично владеет собой. Ее холодное, гордое величие способно обмануть даже злейшего врага — Потина, но Вивиен Ли уверенно раскрывает второй план образа и показывает, что героиня думает и чувствует совсем не то, что говорит.

Клеопатра лишь повторяет слова Цезаря, понимая их по-своему, и в следующей сцене актриса снимает маску. Перед зрителем все та же пусть более опытная и зрелая, но так и не постигшая величия Человека Клеопатра. Стоит Потину обвинить ее в предательстве, и внешнее величие пропадает. Героиня не в силах совладать со своей яростью, негодованием, женской жаждой мести. Эмоции Клеопатры сильнее разума и желания подражать Цезарю.

Критики объявили сцену с Потином самым значительным эпизодом фильма. Того же мнения придерживался Г. Паскаль, пораженный трагической силой игры актрисы. Лично он связывал это с переживаниями Вивиен Ли. Однако, если говорить о трагизме, с каким Вивиен Ли показывает прозрение Клеопатры, открывающей свою беспомощность перед судьбой, трудно выделить какую-то одну сцену. Разве что финал…

Набережная Александрии. Цезарь отплывает в Рим. На верху огромной лестницы появляется микроскопическая черная фигурка. Она медленно плывет вниз — маленькая черная фигурка в отчужденном безмолвии пустой мраморной лестницы. Похоже, ей никогда не добраться до последней ступеньки.

Как будто высеченная скорбью, эта бесстрастная фигура выделяется на фоне шумной, праздничной толпы. Стремительно падающие линии одежды, опущенные уголки рта, черты бледного, как будто мраморного лица выражают усталость и затаенную муку.