Павел Аптекарь - Чапаев

Тем временем в штабе 4-й армии был раскрыт заговор. Политический комиссар Борис Зорин и уполномоченный Наркомпрода Александр Пайкес сообщали в Москву 22 августа: «В армии раскрыли громадный заговор. Заговорщики предполагали… разоружить Уральскую дивизию и арестовать в Урбахе штаб армии и политического комиссара. Заговорщики [из] командного состава: двое из них уже нами расстреляны; заговор ликвидирован… Настроение улучшилось благодаря изъятию изменников. Часть виновников скрылась к казакам». Расстреляны были по меньшей мере 15 заговорщиков. Командарм Ржевский в заговоре не участвовал, но очередная измена в штабе (до этого к противнику перешел не раз упоминавшийся командарм Федор Махин) отрицательно сказалась на настроении сражавшихся на передовой бойцов и командиров и усилила их недоверие к штабам.

В тот же день председатель Совнаркома Владимир Ульянов и председатель ВЦИКа Яков Свердлов направили находящемуся на фронте под Свияжском руководителю Реввоенсовета Льву Троцкому телеграмму с требованием посетить Саратов, чтобы окончательно разобраться с причинами мятежа: «Измена на Саратовском, хотя и открытая вовремя, вызвала все же колебания, что крайне опасно. Мы считаем абсолютно необходимой немедленную Вашу поездку туда, ибо Ваше появление на фронте производит действие на солдат и на всю армию. Сговоримся [о] посещении других фронтов. Отвечайте и указывайте на день Вашего отъезда, все шифром». Но до завершения операции под Казанью один из организаторов Красной армии в Саратов отлучиться не мог. Встреча нашего героя с Троцким откладывалась.

23 августа командарм Ржевский и Зорин прибыли в Николаевск, возможно, они опасались новых выступлений заговорщиков и стремились под защиту надежных чапаевских полков. По другой версии, они намеревались проверить настроения командования и красноармейцев. На следующий день они доносили в штаб фронта: «Николаевск очищен от чехословацких банд. Захвачен весь обоз противника, два 42-линейных орудия, одно скорострельное, несколько пулеметов (заметим: два, а не четыре, как указал Кутяков, а пулеметов — несколько, а не шестьдесят. — П. А. ), масса снарядов. Потери противника громадные. Бой продолжается».

Спустя несколько дней после посещения дивизии комиссар Зорин направил в Москву телеграмму с просьбой о награждении Николаевских полков и командного состава дивизии:

«Революционные Николаевские полки Уральского фронта отличаются товарищеской дисциплинированностью. Под умелым командованием товарища Захарова они неоднократно разбивали противника. Среди доблестных Николаевских полков особенно выделяется 2-й Николаевский полк. Преисполненные революционного энтузиазма товарищи красноармейцы 2-го Николаевского полка во главе с командиром Чапаевым особенно отличились в последнем бою под Николаевском, разбивши наголову чехословацкие и казацкие банды. Они отобрали громадный обоз противника, до 2000 снарядов и 4 тяжелых орудия и 6 пулеметов…

Ходатайствую перед Совнаркомом о награждении 2-го Николаевского полка за отличие боевым Революционным знаменем, а также удовлетворить желание Николаевских полков переименовать их в Пугачевские полки. Отмечая воинскую доблесть командира Чапаева, я уверен, что наша 4 армия, получивши необходимое обмундирование и вооружение, проявит чудеса храбрости; и около боевого Революционного знамени николаевцы теснее сомкнут ряды и дружно ударят по белогвардейским бандам. Прошу Совнарком удовлетворить мою просьбу в срочном порядке».

Вскоре Чапаев подтвердил свою доблесть уже в боях против казаков. 28 августа он выехал в полки, отступившие под натиском неприятеля из-под села Любитское. После прибытия командира те же полки сумели выбить противника из села. «Чапаев сумел своей храбростью привести красноармейцев к победе. При его появлении в частях красноармейцы, не видя даже его лично, но чувствуя его присутствие, рвутся вперед к победе», — писали уездные «Известия».

После поражения чехословаков чапаевцы в последних числах августа активизировали действия на левом берегу Волги. Серией быстрых маневров под Липовкой и Злобинкой они обошли фланги противника. Вольский полк Народной армии, длительное время упорно удерживавший свои позиции, под угрозой окружения вынужден был отойти к пристани в Духовницком. Вскоре на правый берег Волги эвакуировались и другие подразделения Хвалынской группы. Они с трудом могли пополнять свои роты и батальоны из-за отрицательного отношения населения к мобилизации, которое усугублялось действиями местных властей. В частности, в одном из уездов Самарской губернии земская управа постановила взимать по 50 рублей с десятины засеянной фондовой (государственной) земли. Между тем эти участки засеяли преимущественно демобилизованные солдаты, позже других вернувшиеся домой с фронта и не успевшие к разделу общинной земли. Жители деревень и сел в этом районе восприняли решение управы как несправедливое восстановление «старых порядков» и категорически отказались давать новобранцев при мобилизации в конце июля. В другом селе доброволец одного из полков Народной армии требовал новобранцев, угрожая в противном случае привести карательный отряд. Жители ответили жестко: «Буржуев защищать не пойдем». Даже набор новобранцев не означал серьезного пополнения Народной армии: мобилизованные разбегались в первом же бою или расходились по домам, если часть покидала их родной уезд или губернию. Особенно ярко это проявилось в боях сентября — октября 1918 года под Самарой.

Тем не менее бои под Николаевском продолжались. Наступление на город в начале сентября предприняли уральские казаки при поддержке чехословаков. Кутяков намеревался подпустить противника на близкое расстояние и нанести ему максимальный урон. Однако недавно мобилизованные крестьяне отказались стрелять, противнику удалось ворваться в окопы красных. Кутяков, пытавшийся контратаковать во главе конной разведки, был ранен. Начался поспешный отход полка, во время которого мост через Иргиз рухнул, многие бойцы погибли, другие вынуждены были спасаться вплавь и потеряли оружие. Положение спасли сохранивший боевой порядок при отступлении батальон Ивана Бубенца и полк Плясункова, чей удар не позволил противнику преследовать и разгромить отступавших. Узнавший о случившемся Чапаев немедленно выехал в Старую Порубежку, ему удалось собрать рассеявшихся бойцов.

Можно лишь предполагать, какие горькие и одновременно убедительные слова нашел комбриг для отступивших бойцов на коротком митинге. Красноармейцы и командиры, как закаленные в боях, так и недавно призванные, осознали, что потеря боевых позиций и оружия — это позор, который придется искупать личным мужеством или смывать кровью. Многие, потерявшие винтовки в реке, пошли в бой с шашками, косами, топорами и даже палками. Порыв этих людей, стремившихся искупить вину перед Революцией и командиром, лично увлекавшим их в атаку, был таков, что противник поспешно оставил Гусиху и отошел на Ивантеевку.