Аманда Лир - Дали глазама Аманды

Мои нью-йоркские заблуждения побудили меня заняться самоуничижением. Я остригла волосы в каре и носила теперь только длинное шерстяное платье ржавого цвета. Когда мы с Дали встретились в Париже, я находилась в настоящем духовном кризисе. Ночные кабачки не интересовали меня больше, я перестала краситься, моду я теперь воспринимала, как бесполезное занятие, и решила серьезно заняться живописью.

Дали, исходя из принципа, что клин клином вышибают, приготовил для меня полный набор всевозможных женихов, начиная от одного танцовщика, выступавшего обнаженным в «Фоли Пигаль», до декоратора Жака Гранжа. Но я упивалась своими разочарованиями, мне были противны люди, которых я посещала, мне надоели наркотики, и я вынуждена была признать их разрушительное действие. Дали был прав, когда захотел прочистить мне мозги и выветрить из них всю эту дребедень, состоявшую из плохо усвоенной восточной философии. Мир не изменился. Чтобы бороться против установившейся системы, нужно было иметь деньги и власть, составляющие, благодаря которым Дали сходила с рук его эксцентричность. «Его богема» была хорошо организована и структурирована. Гениальность Дали вынуждала общество закрывать глаза на все его экстравагантные выходки. Его отлучили от церкви после появления «Андалузского пса» и «Золотого века». Теперь он был принят в Ватикане и иллюстрировал Библию. В 20 лет он отказался обрезать себе волосы и оскорблял буржуазию? Сейчас он обедал с Ротшильдами и рисовал портреты матрон-миллиардерш. Неужели он продался? Предал ли он сюрреалистское движение, как его обвиняли? Да, он не принял обет бедности, но прекрасно понял, что можно воплощать в жизнь свои бредовые идеи, не умирая при этом с голоду. Благодаря Гале он накопил много денег, что позволило ему «кретинизировать» слабых и сильных мира сего. Он не устраивал голодовок, он не танцевал на улицах, чтобы его услышали, — он просто терпеливо работал, чтобы навязать себя миру.

Я же продолжала посещать молодых праздных англичан, этих ряженых, слонявшихся по улицам в надежде, что мир изменится сам собой. Я просто теряла время. Колоться означало только прятаться от проблем. Нечто вроде мазохизма толкало меня на невероятные романы, заранее обреченные на неуспех. Тара, Алексис, Брюс или Диринг никогда не были способны сделать меня счастливой. Только Дали мог удовлетворить мою жажду нежности и дать мне интеллектуальное могущество, которого я так искала. Мэтр был все великолепнее, и я находила моих друзей все посредственнее.

Весной Дали был приглашен на Елисейские поля президентом Помпиду, очень любившим людей искусства. На этом вечере, организованном мадам Альфан, Дали преподнес президенту республики маску Наполеона, составленную из носорожьих рогов. В этот день мэтр был великолепен в самом красивом из своих костюмов, с булавкой Альфонса XIII на галстуке и с Большим Крестом Изабеллы Католической в петлице. Ему хотели предложить орден Почетного Легиона, но он мог принять только орден, равный Большому Кресту Изабеллы Католической. Ему, конечно, следовало бы дать Большой Крест Почетного Легиона, но власти все еще колебались.

Светские рауты в это краткое пребывание в Париже не произвели на меня никакого впечатления. Была инагурация дома Ирана на Елисейских полях, где мы ели икру, ужин у Поля-Луи Веллера, замечательный обед с Коко Шанель, жизнерадостность и пылкость которой заткнули рот всем, даже Дали.

Я с нетерпением ждала лета, чтобы оказаться в Кадакесе. Мне надоела фривольность окружения Дали. Это сблизило меня с Галой, которая после эпизода с Дирингом была весьма любезна со мной. Она тоже ненавидела Париж, хотела поскорей очутиться в Испании и делала все, чтобы сократить наше пребывание здесь. Она специально кашляла, заходя в прокуренную посетителями гостиную, и находила все рестораны слишком дорогими.

Однажды Дали на цыпочках подошел к нам с Галой, когда мы беседовали по душам, и несколько минут довольно нас созерцал. Он сказал нам потом, что ему доставило необыкновенное удовольствие видеть нас в мире и согласии и, более того, откровенничающими друг с другом. Он решил, что для того, чтобы я снова обрела радость жизни, нужно подарить мне талисман, и это непременно должен был быть карбункул, камень огненного цвета, описанный в древних рукописях. Ювелиры-консультанты никогда о таком не слышали. Это не рубин, быть может, сорт граната, найденного в Азии? Дали знал, что со стороны матери у меня имеются русскомонгольские корни, и мысль о знаменитом камне Чингиз-хана его соблазнила. В итоге он решил, что разгадку нужно искать во дворце Изобретений. Все минералы, которые только можно себе представить, были собраны там. Быть может, там есть какой-нибудь карбункул. В каталоге мы нашли сведения о том, что наш загадочный карбункул мог оказаться гранатом из Шри-Ланки, называвшимся Гранат альмандин. От альмандина до Аманды всего один шаг. Оставалось только найти этот полудрагоценный камень. Мы обрыскали все ювелирные магазины и все лавочки с редкими драгоценностями — мой талисман был неуловим. Эта игра меня развлекла, хотя я догадывалась, что она была только предлогом, чтобы вытащить меня из моего сплина. Сплин этот сопровождался увлечением мистикой. После того, как я принесла в жертву свои волосы, я стала искать духовной пищи. Дали покупал для меня книги Франциско Кеведо и святой Терезы Авильской. «Я умираю, не умирая», — сетовала она. Это было мне близко.

Я вернулась в Лондон и попала из огня да в полымя. Брайан Джонс, бывший гитарист из «Роллинг Стоунз», принялся мне звонить. Я потеряла его из виду, но замечала в прессе сообщения о его бесконечных столкновениях с властью, историях с наркотиками, об отцовстве, которое он оспаривал. В группе его сменил новый гитарист, и он в одиночку отправился в Атласские горы изучать марокканскую музыку. Я увидела его у фотографа Дэвида Бэйли, который жил с моей подругой, Пенелопой Три. Брайан купил дом с бассейном в окрестностях Лондона и говорил, что сумел возвыситься над своими неприятностями.

Мы с ним несколько раз ужинали на Челтенхэм Террас. Теперь у него не было постоянной подруги, и он казался искренним в своей жажде нежности. Жить в деревне было для него выгодно, потому что в Лондоне он не умел противостоять нездоровой прелести кабаков и проводил ночи в Спикеси, месте тусовки музыкантов, в поисках компании на ночь. Брайан клялся мне всеми богами, что перестанет колоться, что снова будет играть, теперь уже в собственной группе, что отомстит Мику Джаггеру, что все для него снова обернется хорошо. У него был такой трогательный, такой побитый вид, что несколько раз я оставляла его у себя на ночь. Он плохо спал и дышал с трудом, потому что страдал астмой и всегда носил с собой маленький ингалятор, с помощью которого прочищал себе дыхательные пути. Иногда он просыпался в поту, ему снились кошмары. Он не помнил, где находится, и лепетал: — Где я? В Нью-Йорке?