Дневник библиотекаря Хильдегарт

— Фигня, - хмурится под очками Юлька. – Ерундовское сплетение какое-то.

— Знаешь, его ещё называют затмением, - осторожно уточняю я. – Потому что Луна затмевает Солнце, и его становится почти не видно. Так что, лучше говорить «затмение» - так более научно.

— Во дают! – фыркает издали Эдик Микоян, который, пока мы занимаемся астрономическими штудиями, катает Туську на своей новенькой летающей тарелке. – Вы бы ещё купальники надели!

Он влюблён в Туську и потому ошибочно, исходя из стандартов обычного женского поведения, думает, что если будет при ней издеваться над другими девушками, то ещё больше вырастет в её глазах.

— Сам ты купальник! – кричит ему Юлька. – Кампомос несчастный!

Она – тоже между прочим, ошибочно, - думает, что в присутствии моей Собаки может кому угодно грубить безнаказанно. Эдик не снисходит до выяснения отношений с ними обеими и принимается раскручивать тарелку с Туськой в обратную сторону. Юлька в сердцах стягивает с носа очки и восхищённо вскрикивает:

— Уй-я! Смотрите, люди! Затемнение!

Я тоже снимаю очки и понимаю, что она права.

Смотреть на Затмение надо не в очках. И смотреть надо – не на Солнце. А на всё остальное. На всё, что вокруг него.

Половина мира – болезненно-яркая, вся в ледяных и огненных бликах, а вторая половина – тёмная, глухая, закованная в неподвижный и непрозрачный стеклянный панцирь. Обе половины ошеломлены, не знают, как ко всему этому относиться, и поэтому молчат и едва дышат от изумления. Деревья, облепленные льдом и снегом, утопают в серо-синей, почти непроницаемой дымке, но если задрать голову, становится видно, как в переплетении стеклянных веток загораются громадные, переливающиеся всеми цветами искры. Кирпичный сарай с надписью «Шиномонтаж» на той стороне дороги горит и сверкает так, что невозможно ни смотреть, ни оторвать глаз. Назвать это дворцом не повернётся язык, ибо любой дворец перед ним – острог, лачуга и убогая дыра. Граф Монте-Кристо не пожалел бы остатков своего состояния, чтобы выкупить себе этот шиномонтаж и жить там до конца дней, сводя с ума завистливых шейхов и финансовых воротил. По карнизу этого Немыслимого Великолепия ходит ворона и сверкает, как попугай.

— Люди, смотрите! – Юлька прыгает, увязая по пояс в сугробе, и отплёвывается от острой снежной пыли. – Смотрите, какая творится красота!

— Ну, чего ты орёшь? – говорит проходящий мимо мужик в ватных штанах. – Стыдно должно быть. Большая девочка.

— Да вы на небо же посмотрите! – умоляет его Юлька, вся розовая от мороза и возбуждения, с белыми искрами на ресницах. – Там же за-тем-не-ние!

— Нашла на что смотреть, - вздыхает мужик и уходит в свои ватных штанах куда-то за сверкающий лунно-огненный горизонт.

— Ну, почему! – говорит Юлька, замирая посреди сугроба. – Вот – когда по телевизору чего-нибудь показывают, то все смотрят! А как на небе чего-нибудь показывают, так никто!

И ведь и правда.

А потом ещё жалуемся, что на нас оттуда не смотрят.

А сами-то хороши….

В троллейбусы никто не садится, потому что от них всё время идёт пар и летят огненные искры, как от змей-горынычей. Поэтому автобусы переполнены и едут шагом.

Возле «Иллюзиона» в автобус влезает бабушка. Автобус молчит, думает о своём и смотрит в окно. Вы заметили, что у нас как-то всё дальше и дальше уходит традиция уступать бабушкам место в общественном транспорте? Всё-таки хорошо, что мы постепенно отучились от лицемерия и показухи и имеем мужество честно признаться самим себе, что и сами еле стоим на ногах, целый день оттрубив на работе, а на этих старых калошах ещё пахать и пахать, они же в десять раз здоровей нас, а прикидываются убогенькими, а попробуй-ка такую в поликлинике попросить пустить без очереди, тут-то ты всё и узнаешь и всё поймёшь….

Но в этом троллейбусе есть одно свободное место. Правда, путь к нему перекрывает дородная тётенька в ондатровой шубе. Это ещё одна наша новая автобусная традиция – садиться не к окну, а ближе к проходу, и непременно так, чтобы перегородить доступ к свободной части сиденья.

— Простите, - говорит бабушка тётеньке, - у вас там не занято?

Тётенька поднимает на неё красивые воловьи глаза.

— Чего? – вежливо уточняет она.

— Место вон там у вас…

— Ну, место, - вежливо соглашается тётенька. – Ну, и чего?

— Можно, я пройду и сяду?

— Женщина, ну куда вы лезете-то? – задушевно говорит тётенька, не трогаясь с места. - Что, прям так обязательно туда надо, что ли?

Бабушка растерянно нахохливается и отходит в сторонку. И тут я ни с того, ни с сего грубо нарушаю традицию. По идее, мне положено стоять в той же сторонке, изображать лицом сдержанное возмущение и интеллигентно помалкивать. Или набрать в щёки воздуха и быстро-быстро пробормотать в пространство:«Моглабыиподвинутьсявконцеконцовнеужелинельзяпропуститьпожилуюженщину!»

Вместо этого я в лучших традициях скандально-автобусного жанра обрушиваюсь на тётеньку, причём делаю это так, как будто имею в этом жанре давний, не в одной битве отточенный навык.

И что на меня нашло – сама удивляюсь.

Тётенька тоже удивляется. К счастью, в отличие от меня, она добрая и не скандальная.

— Женщина, ну, чего вы так нервничаете-то? – вздыхает она. – Нервные все какие, я прям не могу…

И, пыхтя, принимается выбираться из-под спинки соседнего сиденья, чтобы пропустить бабушку к окну.

— Конечно, будешь тут нервным, - вздыхает кто-то у меня за спиной. – Погода-то какая, ужас просто…

— И не говорите, - вздыхает кто-то с левого бока. – Тут, кто хочешь, занервничает. И авитаминоз к тому же…. Организмы ослабленные, вот и срываются….

Мне уже неудобно и перед тётенькой, и перед бабушкой, и перед всем этим добрым, всепонимающим автобусом. Хорошо, что мне уже пора выходить.

На остановке дворники отскребают асфальт от ледяной корки. До чиста отскребают, без дураков. Хотя корка – такой толщины, что непонятно, как к ней вообще можно подступиться. Рядом стоит парень лет шестнадцати и развлекается тем, что подхватывает на носок ботинка ледяные обломки и кидает их обратно на чистый асфальт, норовя как бы ненароком попасть в одного из дворников.

Я жду, когда кто-нибудь из них не выдержит и вытянет его по спине рукояткой лопаты. Но они молча скребут асфальт, даже не поднимая голов.

Тогда не выдерживает мой собственный проклятый авитаминоз, и я очень прошу парня прекратить эту забаву.

— А чё, - ухмыляется он, оглядывая меня с ног до головы с явной мыслью, не засветить ли следующим осколком уже в мою сторону.

— Ладно, Толян, кончай, - неожиданно просит его другой парень, переминающийся неподалёку. – Пошли…