Анатолий Марченко - Пограничники

Когда генерал отложил личные дела радистов, окончивших школу на «отлично», и стал приглашать их для индивидуальных бесед, одной из первых к нему привели ту «чернобриву и темнооку» украинку, которая так близко к сердцу приняла его рассказ. Ее звали Галина Ефремовна Бабий. Уроженка Винничины. Мама — учительница, отец — бухгалтер. Комсомолка. Окончила десять классов, училась в Харьковском институте инженеров железнодорожного транспорта и занималась в аэроклубе, летала на ПО-2, увлекалась спортом. Институт эвакуировали в Ташкент, и оттуда с третьего курса ушла добровольно в числе других своих землячек «на выполнение спецзадания». В характеристике, полученной в школе при Цекамоле, у немногих — Галя Бабий была в их числе — стояла выразительная аттестация: «Очень способна к связи».

— Нам нужен хороший радист… — начал генерал.

— Я полечу, — она сказала решительно, очень твердо.

Радисты нужны были здесь, а не в тылу врага, но она сама шла навстречу разговору, который неизбежно раскрывает характер человека.

— А если вы там попадетесь?

— Я не сдамся живой. Лучше себя убить, чем погибнуть под пытками.

— А если не сумеете застрелиться?

— Ничего они от меня не узнают.

Карие глаза стали совсем темными, но не жестокими и мрачными.

— Поработаете пока под руководством товарища Акаловского, — сказал генерал, словно не замечая ее разочарования. — Всё. Идите.

Акаловский был не простой связист, а связист-бог, человек, специально созданный для того, чтобы повелевать радиосвязью. Еще мальчишкой он стал известным в Харькове любителем-коротковолновиком и имел право связываться со своими коллегами на всем земном «шарике». Перед войной работал в Харьковском электромеханическом институте и с началом войны создал удачную радиостанцию для партизанских отрядов — РПО; первые группы, ушедшие в неприятельский тыл, были оснащены рациями Акаловского, которые выпускал завод в Харькове.

Генерал Строкач любил и ценил молодого инженера не только за ум и талант, но и за скромность, душевную чистоту, доброту.

Он принадлежал к известной семье украинских революционеров. Мать его, Вера Евгеньевна Акаловская, вместе с сестрой Лидией еще в гражданскую войну при немцах, гайдамаках, Петлюре, деникинцах, пилсудчиках работали в киевском подполье.

Акаловские в чистоте берегли революционные, интернациональные и национальные, украинские традиции, неотделимые от их высокой духовной культуры и противостоящие мещанским, буржуазным взглядам на мир. Так, приемного сына старшая сестра вопреки нормативным мнениям записала на себя: Акаловский Игорь Верович — она и в самом деле была мальчику и за мать и за отца. С конца тридцатых годов обе сестры находились на Востоке, от них приходили редкие письма.

Когда немец подошел к Харькову, Игорь забеспокоился: в городе оставались его младший брат Ивась Акаловский и двоюродная сестра Майя Блакитная — дочь Лидии и известного украинского поэта и журналиста Василия Эллана, умершего в 1925 году; Майя только кончила школу, Ивася ждал девятый класс. Игорю с трудом, в последнюю минуту, без вещей и денег, удалось втолкнуть обоих в поезд, на котором курсанты-радисты ехали в Ворошиловград.

В городе курсы заняли помещение детского сада. Отгородили Майе простыней уголок, в котором сложили плюшевых мишек и тряпичных кукол. Когда начались занятия, Майя с Ивасем стали ходить на занятия по морзянке. Карточек хлебных и продуктовых у них не было, денег тоже (Майя увезла из Харькова семейные фотографии, мамины грамоты да однотомник Маяковского; и одета она была в красный кожух и козловые сапоги, как мама в двадцатом, когда ей было столько лет, сколько сейчас Майке, ее еще поляки чуть было не утопили в Днепре). Кормил Игорь, и курсанты помогали, отрывая от своего отнюдь не роскошного пайка. Игорь повел сестру и брата к начальнику курсов, чтоб они могли официально оформиться, но тот либо поостерегся, либо в самом деле права не имел никого брать:

— Все уже укомплектовано. Да и люди проверены… Подождите, через два дня приедет генерал Строкач, он решит…

Появился генерал, и они пошли к нему.

Сбивчиво объяснили, что хотят на курсы. Он оглядел их обоих и ответил, что курсы им не нужны, пусть уезжают. Где их родные? Выслушал, посмотрел пристально: надо все-таки ехать в Павлодар. Но они этого не хотели, они принялись доказывать, что их место на фронте. Майя, увидя: генерала не переубедить, — сказала о культе революционного подполья в семье, о том, что они с Ивасем знают азбуку Морзе — это был ее последний, самый сильный довод.

Генерал задумчиво сказал, что по биографиям их у него возражений нет. И он дает им месяц сроку: пусть догонят группу и на практике докажут, что хотят стать радистами.

— Как себя покажете, так и будет…

После нового, 1942 года в селе Меловом под Воронежем сдали экзамены. Майя сдала на радиста первого (высшего) класса. Начали вызывать к начальнику курсов «на переговоры». Группа комплектовалась из двух радистов: у первого рация РПО, у второго питание. «Я буду как ты и Вера в гражданскую», — писала маме Майя. Но ее все отставляли; причины были все разные — то здоровье слабое, то нужна радистом в штабе, то вовсе отводили глаза. Стала добиваться — посылали к старшему начальнику. Кинулась к Игорю (с братом не было никакой «семейственности» — здоровались и расходились):

— Ты меня бережешь?

— Нет, Макса, я не мешаю тебе. Меня, сама знаешь, тоже не выпускают…

Тогда решилась: надо к Строкачу. Он на других не станет кивать, решит сам.

— Товарищ генерал, почему мне не верят, не пускают лететь к партизанам? Я комсомолка, курсы кончила на «отлично». Вы мне уже помогли, помогите еще…

Он сказал без раздражения, но недовольным тоном:

— Чего вам не хватает? Или я должен всю жизнь этим заниматься?

— Я хочу бороться.

— А тут тоже борьба. У нас две руки — одна там, другая здесь.

— Я хочу быть той рукой, товарищ генерал.

— Это не женское дело. Все девушки должны остаться при штабе. А мужчины-радисты пойдут туда — стрелять, тонуть в болотах, передавать нам радиограммы…

И тут она заплакала. И Строкач утешил: обещал «посодействовать», чтоб ее послали на задание. Но для Майи испытания еще не кончились.

Вызвали коммунистов. Она вновь рассказала свою биографию, о маме и тете Вере рассказала. Согласился Коваленко, судья с Кировоградщины. В самолете он все рассказывал ей о своей жене Оксане, какие у нее были косы. 12 марта их выбросили. В 130 километрах от места предполагаемой высадки. Внизу шел бой партизан с немцами. Начинался рассвет, и снежное поле, на которое они опускались, казалось Майе ядовито-голубого, очень приметного отовсюду цвета.