Яков Кумок - Губкин

Когда П.П. Лазарев спросил академика А.Н. Крылова, директора Главной физической обсерватории, крупнейшего кораблестроителя, каким прибором лучше всего измерять магнитное поле, тот ответил: «Исключительно дефлектором де Колонга!» Сохранилось его письмо: «…Прибор этот весьма портативен…», он будет определять «горизонтальную и вертикальную слагающую поля с точностью… более чем достаточной в этом деле». Лазарев достал дефлекторы в Гидрографическом управлении и снабдил ими отряд Юркевича. Вернувшись из-под Курска — несколько преждевременно, как мы помним, в связи с наступлением генерала Деникина, — Юркевич с похвалою отозвался о приборах и в следующем году, 1920-м, снова взял их с собой, собираясь в поле для продолжения измерений.

Иван Михайлович Губкин вступил в председательствование Особой комиссией по изучению Курских магнитных аномалий 14 июля 1920 года. Заместителем его и заведующим магнитным отделом был назначен академик Лазарев, заведующим геологическим отделом — профессор А.Д. Архангельский, отделом глубокого бурения — инженер А.Я. Гиммельфарб. Иван Михайлович и его заместитель склонны были считать, что можно приступать к бурению; назначен был даже точный срок, согласованный с правительством, — 1 октября 1920 года. Но не тут-то было. Комиссию давно уже раздирали склоки. Два ее члена — профессор Ортенберг и инженер Кисельников ожесточенно выступали против принятой большинством, методики измерений магнитного поля и против аппаратов, которыми методика эта на практике осуществлялась.

Первый из них много лет проработал на Урале и привык там пользоваться магнитометрами шведского производства (так называемой системы Тиберг-Талена) и особыми «шведскими» формулами исчисления; может быть, поэтому ему казалось, что только ими позволительно пользоваться в Курске. Ортенберга деятельно поддерживал Кисельников. Надо сказать, что обсуждение всех вопросов в ОККМА велось демократично; никакими особыми правами председатель не обладал. Решения принимались большинством голосов. Принцип единоначалия на производстве, а тем более в научных учреждениях нигде в стране еще не был введен. ОККМА представляла собой необычное — характерное для революционной поры учреждение, опыт работы которого, любопытнейший и, возможно, единственный в своем роде, еще предстоит изучать нашим историкам и экономистам; задача облегчается тем, что полностью сохранился архив, ни одна строка которого, кстати говоря, никогда не бывала засекречена. Регулярно публиковались протоколы заседаний комиссии, выходили специальные «Труды ОККМА».

По нынешнему нашему «курсу» комиссия должна быть приравнена к разведочному тресту. Ей приданы были технические средства и финансы; она обладала правом приглашать рабочих и техников и даже — что по тем временам было правом чрезвычайным! — освобождать их от воинской службы. Но возглавлял комиссию президиум, состоящий целиком из виднейших ученых, никак материально, выражаясь современным языком, не заинтересованных в деле разведки; однако легко заметить, это нисколько не мешало им проявлять самую горячую «духовную» заинтересованность. Профессор Екатеринославского высшего горного училища П.М. Леонтовский такой, например, фразой поспешил отозваться на призыв помочь разведке Курской аномалии: «Проектируемое глубокое бурение полно захватывающего научного интереса, и уже по одному этому я готов оказать Вам посильное содействие».

Несомненно, все сотрудники ОККМА испытывали «захватывающий научный интерес». Научные споры в таком состоянии — явление естественное, однако они зачастую велись с излишней горячностью. Трудно сейчас объяснить, чем вызывалось ожесточенное упорство Ортенберга и Кисельникова, нежелание идти ни на какой компромисс с крупнейшими авторитетами в магнитометрии. Кисельников входил в Горный совет ВСНХ и через его председателя Сыромолотова пытался воздействовать на комиссию. Оба — и Кисельников и Ортенберг — трагически погибли в 1937 году…

15 июля 1920 года Губкин вынужден прервать заседание и перенести его на 19 июля: сговориться с Кисельниковым относительно сроков бурения нет возможности. «В.В. Кисельников считает необходимым признать, что имеющихся в распоряжении комиссии данных недостаточно для выбора точек для бурения и что следует довести до сведения высших инстанций, что бурить пока преждевременно и что было бы более правильным и разумным повременить с окончательным решением вопроса о бурении» (из протокола). 9 августа Кисельников вносит «особое мнение» по поводу рассмотрения сметы бурения — он против бурения. В последующем по каждому пункту программы заседания голосуются две резолюции: одна — предложенная Лазаревым или Губкиным, другая — Кисельниковым или Ортенбергом. Налицо две враждебные группировки.

В начале октября Иван Михайлович запирается в своем кабинете в Горной академии и пишет пространную записку заместителю председателя ВСНХ Ломову: это изложение всех бед комиссии, содержащее просьбу об отставке. В последние двадцать лет своей жизни Ивану Михайловичу приходилось много сочинять, и в разных, так сказать, жанрах (газетная статья, учебник, монография, письма и т. д.). Мы приводили образцы «жанров» и будем приводить еще; записка Ломову, кажется, первая в жизни Ивана Михайловича официальная бумага с выражением недовольства поступками кого бы то ни было. Посмотрите, с каким спокойствием, достоинством и объективностью излагается суть конфликта:

«…работа комиссии со времени ее возникновения до самого последнего времени совершается весьма неудовлетворительно в тяжелых условиях внутренних трений, мешающих правильному и планомерному выполнению заданий комиссии. На этом обстоятельстве позвольте остановиться несколько подробнее.

В качестве представителя от Горного совета в состав комиссии… был включен член коллегии Горного совета инж. В.В. Кисельников.

С самого начала он занял резко отрицательное отношение к методу работ по магнитометрическим исследованиям, проводившимся в Курской губернии под общим руководством известного ученого академика проф. П.П. Лазарева… он полагал, что исследования ведутся не теми приборами, которые применяются для исследования магнитных аномалий, вызываемых магнитными рудами…

Несмотря на то, что в ряде заседаний Особой комиссии было вполне установлено, что прибор де Колонга, рекомендованный, между прочим, академиком А.Н. Крыловым, является гораздо более точным, чем шведский прибор Тиберг-Талена, и что им можно манипулировать с не меньшей скоростью, чем прибором Тиберг-Талена, инж. Кисельников упорно настаивает на применении этого последнего прибора. Все доводы в пользу того, что применение прибора де Колонга является наиболее целесообразным именно для изучения Курской магнитной аномалии, причина которой является совершенно неизвестной и которая по своей величине и проявлению превосходит все известные аномалии мира и представляется поэтому явлением чрезвычайно сложным, к изучению которого нужно подойти с наиболее совершенными методами исследования и с наиболее точными приборами, оставались для инж. Кисельникова неубедительными, и он упорно настаивал на своем. Не проходило ни одного заседания, чтобы под тем или иным предлогом не всплывал вопрос о приборе Тиберг-Талена, причем дебаты по этому вопросу носили исключительно страстный характер, отвлекая на себя внимание и поглощая у комиссии все ее время. Вопрос этот настолько обострился, что был вынесен за пределы комиссии. По докладу доцента Уральского Горного института Ортенберга… он дебатировался в Научно-техническом обществе и, наконец, был вынесен на I съезд Российской Ассоциации физиков. В этот, казалось бы, чисто научный спор, подлежащий разрешению только научных высококвалифицированных специалистов, был отчасти вовлечен и Президиум ВСНХ, когда при отчете акад. Лазарева в заседании Президиума тем же Кисельниковым был поднят вопрос о том же Тиберг-Талене. Президиум тогда решил придать вопросу широкую общественную огласку путем устройства публичного диспута, организация которого была поручена Вам, тов. Богданову и тов. Сыромолотову. До сих пор предполагавшегося диспута не состоялось.