Евгения Гутнова - Пережитое

Я думаю, что в то время, когда я встретила Нину, она была уверена, что вся ее жизнь посвящена служению великому делу социализма. На этот счет у нее не было сомнений и раздвоенности, как у меня. Достаточно умная, чтобы видеть многие недостатки нашей материальной, духовной и политической жизни, она, как и многие другие, как бы отмахивалась от них, считала не столь уж важными перед лицом успехов и достижений Советского Союза. Человек с таким большим и скептическим, ироничным умом не мог радоваться идолопоклонству и безудержным славословиям Сталину. Но, не зная всего, им сотворенного, оказавшись перед лицом враждебного мира (а мы все тогда видели его враждебным), она, наверное, считала этот стиль верховного руководства необходимым и неизбежным. Эти иллюзии давали ей возможность жить, считать свое существование полезным, иметь чистую совесть. Она и в самом деле никогда и ничем ее не запятнала.

Но годы шли, и ее внутреннее равновесие постепенно нарушилось. Особенно это стало ясно в ходе проработок 1946–1950 годов. Очень больно переживала она кампанию против «космополитов». Ей, высокоинтеллигентному человеку, претил всякий национализм, особенно антисемитизм, от которого, казалось бы, наша победоносная армия очистила мир. И вот теперь он вернулся к нам, зазвучал с высоких трибун чуть прикрытый фиговым листком «антисионизма». Эта разнузданная кампания была тем более ей ненавистна, что Владимир Иосифович принадлежал к этой гонимой нации: что она, как сама иногда говорила с усмешкой, «оскоромилась», выйдя за него замуж. И хотя он, в силу своего положения и места в науке, никогда не подвергался шельмованию, эта вакханалия вызывала у нее отвращение. В наших беседах, которые мы часто вели в эти тяжелые годы, часами стоя в углу станции метро «Арбатская», с которой разъезжались по домам, все больше начали проскальзывать ноты сомнения, непонимания, ощущение безумия того, что происходит, недоверия к Сталину, так как стало ясно, что все это делается по его указаниям. Такой поворот событий потряс нас всех, но для нее он оказался тем более ужасен, что она была активным членом партии, одно время секретарем парткома Института истории, членом бюро райкома партии, а с начала пятидесятых годов — заведующей сектором средних веков этого института. По положению Нине приходилось проводить в жизнь все эти безумные кампании, ей, как человеку, отвратительные. Это вынуждало ее вести двойную жизнь, двоедушничать, что было для нее невероятно трудно. Если и раньше ей приходилось порой «наступать на горло собственной песне», то теперь это стало для нее горькой повседневностью. И хотя она, как я уже упомянула, часто повторяла, что ничего не боится, тем не менее и ей не хватало решимости открыто идти против этой мутной волны. Обстоятельства заставляли организовывать соответствующие собрания и как-то их проводить.

К чести Нины Александровны надо сказать, что она всегда вела дело к тому, чтобы все обошлось наименьшей кровью, старалась уберечь от беды тех, над кем нависала опасность. Так, она вывела из-под удара в институте В.М.Лавровского и А.И.Неусыхина, которых после проработки в МГУ взяла в свой сектор. В самый разгар этой дикой травли она добилась, чтобы приняли в институт Ю.Л.Бессмертного, ныне ставшего известным ученым. Когда был подвергнут проработке за свою книгу по новейшей истории Англии А.М.Некрич и над ним нависла угроза исключения из партии, что в тех условиях было для него ужасно, Нина Александровна открыто выступила на партбюро в его защиту и спасла его от полного краха. Думаю, что и я избежала неприятностей в те годы не без ее вмешательства. По мере того как действительность все более вступала в противоречие с идеалами, Нине Александровне становилось все труднее. К моменту смерти Сталина от ее твердокаменных убеждений мало что осталось, и развенчание культа, подобно всем нам, она приняла как освобождение. Как будто постепенно оттаивая, она менялась и в жизни. Несколько заграничных поездок, в которых она побывала раньше нас всех, немало этому содействовали; она увидела других людей, из совсем иного мира, внимательных, приветливых. Особенно она это почувствовала в Бельгии, где несколько дней прожила в бельгийской семье. Стереотип «врага», долго воспитывавшийся в нас, таял перед лицом этих новых впечатлений, которые дополнялись воздействием красоты, открывшейся ей в природе, архитектуре, искусстве старой Европы. Даже внешне Нина изменялась, в ней постепенно проступала ранее скованная женственность, появилось часто неумелое стремление красиво и модно одеться, немало на первых порах всех удивлявшее.

Но ей не суждено было далеко пройти по этому новому пути ни в жизни, ни в науке. Она умерла слишком рано, чтобы успеть изгладить из памяти людей ту, прежнюю, суровую Нину, которую многие не любили, считали неисправимым ортодоксом и даже душителем свободной мысли, воплощением сталинского диктата, что было совсем уже несправедливо. Со времени ее смерти прошло двадцать восемь лет, за которые все ее сверстники сумели проделать большую эволюцию в своем отношении к жизни, людям, истории, науке. Смерть застала ее в начале этого пути и не оставила ей времени, чтобы пройти его до конца. И когда мы судим ее с позиций сегодняшнего времени, времени перестройки, мы, естественно, видим прежде всего в ней, в ее деятельности и трудах то, что нас не устраивает, то, что нам претит, не замечая и не желая замечать того, что было в них важного, ценного для нашей науки того времени. Трагические фигуры, подобные ей, и сегодня требуют исторического подхода, рассмотрения их в рамках времени, когда они жили. И прежде чем выносить им окончательный приговор, нужно взвесить все «за» и «против».

Дурной посмертной репутации Н.А.Сидоровой служат и ее научные труды начала пятидесятых годов. И здесь она также оказалась в какой-то мере заложником эпохи, при всем том, что была серьезным, вдумчивым ученым, хорошо подготовленным и имевшим вкус к исследовательской работе. Бедой ее оказалось то, что под влиянием своего учителя С.Д.Сказкина она, работавшая ранее в области аграрной истории, для темы докторской диссертации взяла историю замечательного французского средневекового философа П.Абеляра. С.Д.Сказкин в то время замышлял книгу о средневековом миросозерцании и охотно давал своим ученикам темы по истории средневековой культуры. Это была «опасная» по тем временам тема, неразрывно связанная с историей католической церкви и религии, которые в нашем тогдашнем мире черно-белых оценок безоговорочно считались оплотом реакции и выражением всех мрачных черт средневековья. В условиях погромных проработок 1948–1952 годов, гонений на А.Ахматову и М.Зощенко, кампании по борьбе с «космополитами» писать на такую тему было самоубийственно. И С.Д.Сказкин вынужден был оставить намеченную работу, которая, к сожалению, так и осталась ненаписанной.