Евгения Гутнова - Пережитое

А между тем газеты, радио, телевидение захлебывались от славословий нашему строю, поносили всех, кто за границей осмеливался нас критиковать, усиленно малевали образ врага, который мало кого мог убедить, поскольку все больше людей бывал за границей и не могли не сравнивать то, что видели там, с тем, что знали здесь. Чем более впадал в маразм и бездействие Брежнев, тем все более раздувался его культ. Поистине история повторялась как жалкий фарс, но этот фарс представлял собой горькую реальность и из него не было выхода, так как страна все более погружалась в хаос и апатию. И в этой гнилой атмосфере прошли еще двадцать четыре года моей жизни.

Однако все же надо было жить и работать, что-то создавать на своем участке жизни, «возделывать свой сад», говоря словами Панглоса из вольтеровского «Кандида». Надо было на что-то надеяться. И мы все работали и надеялись: и я, и Эльбрус, и Леша.

При всей застойности нашей жизни, в науке вообще и в исторической науке в частности наметились кое-какие сдвиги в лучшую сторону. В семидесятые годы фактически были отброшены жесткие формулировки «Краткого курса», открылся некоторый простор в толковании теории формаций, появилось более комплексное понимание этого понятия, отступил жесткий экономический детерминизм, закрывавший дорогу исследованиям в других сферах истории, наметился все больший отход от цитатной аргументации в сторону тщательного и добросовестного изучения фактов.

Начали ставиться вопросы методологии истории. Марксистское ее понимание, в широком смысле слова, подвергалось все более углубленному осмыслению, обнаружилась известная близость между ним и структурализмом, в то время широко распространенным среди западных ученых. На встречах с зарубежными историками мы одновременно ощущали и сближение некоторых позиций и очевидное влияние на них в той или иной мере марксистских идей, а наряду с враждебностью или настороженностью по отношению к нам — жадный интерес к нашей науке. При всех ее издержках времен культа, ее догматизме и узости подхода к истории, в ней несомненно были, как я уже писала, какие-то эвристические достоинства, какие-то модели, которые давали выход на новые темы, ранее совсем не занимавшие западных историков, и новые решения старых проблем. Мы своими подходами прорывали заслоны мюридизма, традиционно господствовавшего в западной историографии, толкали ее на выходы в социальную историю, на изучение проблем государства. И очень часто все эти новые сюжеты западные историки разрабатывали лучше, чем мы, тщательнее, с большей выдумкой в постановке вопросов, с привлечением свежих, более доступных им источников, возвращая нам поставленные нами же проблемы в блестящей конкретно-исторической интерпретации. Так шел плодотворный обмен идеями с Западом, продолжающийся и по сей день.

Для меня, как и для многих других историков, это открывало возможность для расширения сферы исследований. Публикация в 1972 году моего курса по историографии не избежала осложнений, характерных для общественной атмосферы тех лет. Во время его обсуждения в университете один из выступавших, Б.Г.Вебер, стал упрекать меня за слишком терпимое отношение к позитивизму, за то, что я якобы преувеличивала его прогрессивность на определенном этапе исторической науки. Никто не поддержал это выступление. Я отстаивала и аргументировала свою точку зрения. Книга была безоговорочно рекомендована к печати. Однако через несколько дней после обсуждения подошел ко мне наш профессор-русист Анатолий Михайлович Сахаров, возглавлявший тогда историографическую секцию министерского научного совета, который давал грифы на все учебные пособия, каковым должен был стать мой курс, и спросил: «Евгения Владимировна, что там случилось на вашем обсуждении?» — «Ничего, — ответила я, — все прошло хорошо, книгу рекомендовали к печати». «Но ведь вас сильно критиковали?» — возразил Анатолий Михайлович. — «Нет. А кто вам сказал?» — «А вы не догадываетесь? Один ваш коллега, имени которого называть не буду». В ответ я предложила ему посмотреть стенограмму и текст моего доклада и принесла ему материалы. Через неделю он возвратил мне их со словами: «Все в порядке. Я вижу, что все, что мне сказали — вранье. На следующем министерском совете я доложу и мы поставим „гриф“». Так и случилось. Обосновывая необходимость дать добро на мою книгу, председатель совета профессор М.Т.Белявский перечислил всех выступавших на обсуждении, в том числе и моего оппонента, и сказал, что все высказались хорошо и что, по его мнению, нет сомнений в качестве работы. Работа получила заветную «путевку в жизнь». Книга вышла в 1974 году. Она имела большой успех, особенно у преподавателей вузов и студентов. На нее последовал ряд хороших рецензий.

Параллельно я продолжала заниматься уже «украденной» у меня темой, понемногу копила материал. Много сил отнял и новый вузовский учебник, первый том которого редактировали и вылизывали мы с Яшей Левицким в 1966 году, а во втором издании, 1977 года, уже я одна. С этим тоже были всякие трудности, на которых не буду останавливаться. С начала семидесятых годов диктат сверху стал ощущаться сильнее. Приходилось лавировать, находить компромиссы, сглаживать углы. В этом плане интересны события, разыгравшиеся вокруг книги А.Я.Гуревича «Проблемы генезиса феодализма» [44] Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма. М., 1970. , вышедшей в качестве учебного пособия в издательстве «Высшая школа» в 1970 году.

Книга резко расходилась с принятой в других учебниках концепцией, трактовала феодализм как систему личностных связей, подтягивала процесс формирования этого строя к мало типичным скандинавским образцам. В общем, ее рекомендация в качестве учебного пособия представлялась большинству рецензентов вредной и ненужной, хотя против ее публикации в принципе никто особенно не возражал. Все мы достигли к этому времени такой степени «вольномыслия», что не сомневались в праве ученого на свою позицию. В дело, однако, вмешался министр просвещения РСФСР А.И.Данилов, распорядившийся обсудить новую книгу на нашей кафедре с точки зрения ее пригодности в качестве учебного пособия. С.Д.Сказкин принял это распоряжение к сведению и исполнению, как это традиционно бывало в тридцатые — пятидесятые годы. Отказаться было можно, но трудно, так как пришлось бы вступить в конфликт с министерством. Для меня же лично это выглядело еще более трудным делом ввиду моего несогласия с концепцией книги, представлявшейся своего рода «вызовом» принятой у нас концепции. Я успокаивала свою совесть тем, что никаких оргвыводов для Гуревича от этого обсуждения не последует.

Мы провели обсуждение, строго научное, без выпадов и ярлыков, пригласили автора, но он отказался прийти, выразив этим протест против данного акта. Выводом обсуждения стала просьба к министерству снять с книги «гриф» учебного пособия [45] Отчет об этом обсуждении см. Плешкова С. Л. Об учебном пособии «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» // Вопросы истории. — 1970. — № 9. . Конечно, в сравнении с проработками тридцатых — сороковых годов это было невинной игрой. Однако по меркам сегодняшнего времени представляется очередной командно-административной акцией, использование которой, конечно, ниже достоинства участвовавших в ней ученых, в том числе и меня. Пожалуй, это был в моей научной жизни единственный факт, в котором я раскаиваюсь, несмотря на свое принципиальное несогласие с автором книги.