Евгения Гутнова - Пережитое

Вместе с тем он нередко выступал как блюститель «чистоты» марксистской исторической мысли и методологии истории, нередко в догматическом духе. Было ли это его внутренним убеждением или своего рода принципиальной последовательностью, я затрудняюсь ответить. Как член партии и при этом чиновник высокого ранга (ректор Томского университета, Министр просвещения РСФСР), он считал себя обязанным придерживаться официальной доктрины, истолковывая ее иногда слишком догматично. Мне до сих пор непонятно, как он, столь глубоко и тонко разбиравшийся в зигзагах немецкой историографии, мог в 1955 году обрушиться с неоправданно резкими выпадами против Д.М.Петрушевского, ученого, по своим выводам и конкретным наблюдениям часто приближавшегося к марксизму [48] Данилов А. И. Эволюция идейно-методологических взглядов Петрушевского и некоторые вопросы историографии средних веков // Средние века. — 1955. — Вып. 6. , а в 1969 году — на наших так называемых «структуралистов».

Его успехи в науке, организационные способности, блестящая защита диссертации в 1959 году, ее публикация в виде книги позволяли надеяться, что он будет оставлен в МГУ в качестве научного сотрудника. Но у него не было ни квартиры, ни прописки в Москве, и это вынудило уехать в провинцию — сначала в Казань, заведовать кафедрой всеобщей истории, а затем в Томск, где возглавлял кафедру древней истории и средних веков, но вскоре стал ректором этого крупного университета, где проработал до конца шестидесятых годов. Там он проявил себя как блестящий организатор, оставивший большой и добрый след в истории Томского университета, пользовался в Томске вообще большим уважением и любовью.

Однако его собственная научная карьера во многом пострадала и из-за отрыва от Москвы, и из-за занятости организаторской работой. Обстоятельства сложились так, что ему пришлось ограничить свои занятия историографическими исследованиями, оставив собственно исторические. Но дело это он поставил на широкую ногу, создал в Томском университете центр по изучению историографии и методологии истории, начал издавать ежегодник, приобретший всесоюзное значение. Вокруг него образовалась целая школа специалистов-историографов, существующая до сих пор.

В эти годы и в Томске, и в Москве А.И.Данилов стал заметным человеком, с которым считались. Его историографические работы, как и работы его учеников, отличались большой глубиной, серьезностью, тонкостью анализа. Чем дальше, тем больше он и его ученики отходили от стереотипов огульного осуждения всего, что делалось в буржуазной историографии, хотя, конечно, и для него и для них (как, впрочем, и для всех наших историков) аксиомой оставалась мысль, что историки-немарксисты, как бы ни были талантливы, все равно в своих выводах и обобщениях стоят ниже марксистской историографии. Тогда такое отношение было нормой, и не мне упрекать Александра Ивановича за это.

В годы пребывания А.И.Данилова в Томске мы, как ни странно, сдружились с ним теснее. Когда он приезжал в Москву, а это бывало довольно часто, мы обычно встречались, обсуждали возникавшие тогда научные проблемы. Нередко он заезжал ко мне домой — веселый, красивый, оживленный, всегда с коробкой конфет для меня и бутылкой коньяка для Эльбруса, с которым я его познакомила. Умный и проницательный человек, Александр Иванович многое понимал в окружающей нас жизни, хотя в своих оценках был крайне осторожен. В то время мы с ним работали над новым учебником по истории средних веков для вузов, к чему я привлекла его после смерти Н.А.Сидоровой. Во время его приездов в Москву мы часто обсуждали содержание глав этого учебника, его структуру.

При всей ортодоксальности, которую он всегда подчеркивал, А.И.Данилов привлекал к себе большое число людей. В нем было что-то значительное, необычное. Он мог быть порой остроумно-язвительным, порою мягким и даже нежным с теми, к кому хорошо относился. За внешней суровостью в нем скрывалась доброта и отзывчивость, умение понять тревоги и заботы окружающих людей.

Провоевав всю войну в качестве военного переводчика и перехватчика вражеских шифровок, он в 1945 году оказался в Австрии, где узнал, что старый известный австрийский историк А.Допш, которого он, как и все мы, нещадно ругал в своих статьях как фальсификатора истории, находится в бедственном положении. Александр Иванович нашел его в Вене, снабдил продуктами из своего офицерского пайка, вызвав, вероятно, большое удивление самого Допша. Он никогда мне этого не рассказывал, и я узнала об этом лишь после его смерти. Когда в 1969 году ушел из жизни А.И.Неусыхин и его вдова с дочерью остались фактически без средств, с небольшой вдовьей пенсией, А.И.Данилов до конца своих дней ежемесячно помогал ей деньгами, якобы от имени Академии наук. Щедро помогал он и своим ученикам. Трогательно относился к своей матери, с которой жил до конца ее дней и пережил всего на несколько лет. Отец оставил их во время войны, младший ее сын погиб, а А.И.Данилов считал своим долгом создать ей счастливую жизнь, баловать и быть около нее. Характером она отличалась суровым, властным, была избалована и часто делала его и без того нелегкую жизнь просто тяжелой. Однако он все это терпеливо сносил, хотя и сам был резким и вспыльчивым.

Мать же во многом виновата в том, что, несмотря на многочисленные романы, он так и не женился, не завел семьи и после ее смерти жил совсем одиноко. Еще до этого в Томске у него не заладились отношения с первым секретарем обкома, которому чем дальше, тем больше он составлял конкуренцию. Всеобщий любимец, он был опасен на очередных выборах. Отказаться от себя А.И.Данилов не хотел и не мог, а работать по-прежнему широко становилось все труднее. В итоге он отказался от борьбы и оставил Томск.

Имея хорошую репутацию в Москве, Александр Иванович был назначен на пост министра просвещения РСФСР в 1967 году, заплатив дорогую цену: на этом, по сути, закончилась его научная карьера, поскольку все время отнимала работа в министерстве. Как раз тогда шла очередная реформа школы, причем в сторону усложнения и одновременно ускорения среднего образования. Проводилась она, как всегда, поспешно, без учета подготовки к ней детей и учителей: чуть ли не с первого класса учеников начинали обучать алгебре и геометрии, крайне усложнили курс физики, да и гуманитарных предметов. Александр Иванович сразу выступил против этой реформы, и не потому, что был консерватором, а потому, что, как он говорил, школа к этому не готова — учителя из рук вон плохие, новые программы только разложат старую систему, ничего не создав взамен. Как показало дальнейшее, он оказался прав, но в тот момент на этой почве у него возник резкий конфликт с министром просвещения СССР Прокофьевым, сразу же создавший напряженные отношения.