Вячеслав Козляков - Герои Смуты

События, происходившие тем временем в Московском государстве, показывали, что Смута не завершилась окончательно. Между Думой и окружением царя Михаила Федоровича оставалась напряженность и возникали споры, хотя они и были глубоко скрыты за этикетными фразами царских грамот и отписок Боярской думы. Находясь на пути в Москву, царь Михаил Федорович сделал первые назначения воевод: из Ярославля «на немецких людей» к Тихвину были отпущены князь Семен Васильевич Прозоровский и Леонтий Вельяминов. Окружение царя продолжало внимательно следить за тем, как воюет Иван Заруцкий в рязанских и тульских землях. 19 апреля 1613 года на Коломну и Рязань и далее «на Зарутцкого и на черкас» был отправлен с войском воевода князь Иван Меньшой Никитич Одоевский [710]. Глава нового правительства боярин князь Федор Иванович Мстиславский торопился обнадежить царя вестями об успехах войска, преследовавшего казачьего атамана и Марину Мнишек с «царевичем» Иваном Дмитриевичем, все еще остававшимся претендентом на русский престол в глазах его сторонников.

Другая напасть — казачьи разбои и грабежи. На продолжавших «воровать» казаков жаловались многие дворяне, добиравшиеся из Москвы и в Кострому, и в Ярославль, и в другие места, где царь делал остановки на своем пути в столицу. Уже в Троице сергиевом монастыре были получены верные сведения о том, что казаки «переимали» дороги «на Мытищах и на Клязьме», напали на Дмитровский посад, то есть грабили и воевали именно на тех подмосковных дорогах, которыми предстояло идти в Москву царю Михаилу Федоровичу. Инокиня Марфа Ивановна не случайно «учинилась в великом сумненьи» и говорила «с гневом и со слезами» на соборе, устроенном 26 апреля 1613 года в Троицесергиевом монастыре с приехавшим наконец из Казани митрополитом Ефремом и членами костромского посольства. Царь Михаил Федорович и его мать отказались двигаться дальше к Москве. За стенами Троицесергиева монастыря они чувствовали себя, конечно, более защищенными. Новое боярское правительство даже не смогло обещать, что успеет приготовить к царскому приходу Золотую палату в Московском Кремле, «что была царицы Ирины» (жены царя Федора Ивановича). С приготовлением палат все-таки успели в срок, и торжественный въезд царя в столицу состоялся 2 мая 1613 года.

Избрание на царство Михаила Романова завершило самый тяжелый этап Смутного времени, связанный с отсутствием законного и признаваемого всеми самодержца на русском престоле. Окончательную легитимность власть царя Михаила Романова получила в момент торжественного венчания на царство в Успенском соборе Московского Кремля 11 июля 1613 года. Главные воеводы земских ополчений князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, князь Дмитрий Михайлович Пожарский и Кузьма Минин участвовали в церемонии на почетных местах. Впоследствии ходило немало разговоров о так называемой ограничительной записи, выданной царем Михаилом Романовым Боярской думе при вступлении на престол. Но зная о настоящем характере московского самодержавия, можно не сомневаться в том, что никакой добровольной передачи власти Думе просто не могло быть. Любой шаг царя был прописан в «чине венчания» на царство, а там не оставалось места для тайных переговоров с боярами. К тому же это противоречило и едва достигнутому «всею землею» компромиссу с возвращением к прежним образцам царского правления. Для самого царя Михаила Федоровича могли существовать только те нравственные ограничения, о которых ему напоминал митрополит Ефрем. Обращаясь к царю, он говорил: «Боляр же своих, о благочестивый, боголюбивый царю, и вельмож жалуй и береги по их отечеству, ко всем же князьям и княжатам и детям боярским и ко всему христолюбивому воинству буди приступен и милостив и приветен, по царскому своему чину и сану; всех же православных крестьян блюди и жалуй, и попечение имей о них ото всего сердца, за обидимых же стой царски и мужески, не попускай и не давай обидети не по суду и не по правде» [711].

За годы правления Ивана Грозного и борьбы за трон, последовавшей с пресечением династии Рюриковичей, все уже забыли о таком понимании царской власти в Московском государстве. Юноша на троне — Михаил Романов должен был вернуть Российское царство на прежнюю дорогу. Только вокруг произошло столько перемен, что заставить людей жить так, как они жили раньше, было уже нельзя. И «государь», и «Земля» стали другими. Смутное время уже никогда не отпускало тех, кто его пережил.

Герои Смуты, каждый по-своему, остались в истории Отечества. Они всегда будут интересны своим подвигом, доказавшим необходимость и возможность действий простых, «младших» людей, если в них есть нравственная основа и стремление к освобождению своей родины. Такие притягательные и поучительные примеры придают силы в тяжелых исторических обстоятельствах. Но и в обычное время «Благодарная Россия», как написано на памятнике Минину и Пожарскому на Красной площади в Москве, помнит о их подвиге. Впрочем, выскажу крамольную мысль: если бы в 1818 году не поставили памятник Минину и Пожарскому на Красной площади, вряд ли сегодня, спустя четыреста лет после их подвига, мы вспоминали бы эти имена с подобающим патриотическим чувством!

Героический ореол тех, кого историческое самосознание народа возвело на пьедестал, ставит их образы и восприятие выше любой научной критики. Мифология всегда сильнее науки истории, и только воздействие ее законов заставляет нас без отторжения смотреть на соответствующие канонам классицизма римские лица, туники и вооружение князя Пожарского и Минина. Не случайно А. С. Пушкин в черновых набросках «Романа в письмах» (1829) обратил внимание на пафосную запись на монументе, изваянном по проекту скульптора Ивана Петровича Мартоса. В тексте этого пушкинского произведения герой с «прискорбием» вспоминал «уничижение наших исторических родов»: «Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: "Гражданину Минину и князю Пожарскому". Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? Был Окольничий (так у героя Пушкина, надо — стольник. — В. К.) князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукой, выборный человек от всего Государства. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей. Прошедшее для нас не существует! Жалкий народ!» [712]

Бытование образов героев Смуты, их восприятие в отечественной культуре, а также использование в пропагандистской мифологии заслуживают отдельного исследования. В той или иной мере, художественное отражение исторических образов влияет как на историков, так и на тех, кто обращается к прошлому в поисках поучительного примера. Замечу только, что повторяющиеся попытки приспособления прошлого к преходящим целям идеологического расчета больше говорят не об истории, а о других временах. Минин и Пожарский, например, пришлись впору сначала идеологам «самодержавия, православия и народности» 1830-х годов. Тогда появилась пьеса молодого литератора Нестора Васильевича Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», театральная премьера очень понравилась царю Николаю I, император щедро наградил автора. В булгаринской «Северной пчеле» опус Кукольника хвалили в таких выражениях, которые сегодня звучат как пародия: «дюжая, плечистая драма». Напротив, журналист и историк Николай Алексеевич Полевой написал разгромную рецензию на эту пьесу, поплатившись в 1834 году литературной судьбой издававшегося им журнала «Московский телеграф» [713].