Александра Юрьева - Из Харькова в Европу с мужем-предателем

Чтобы немного подбодрить маму, я говорила ей, что скоро вернусь. Она всегда мне отвечала на это: «Не беспокойся обо мне, я знаю, что все будет хорошо. Ты моя умница, моя хорошая девочка. Береги себя». Она не плакала, а просто смотрела на меня, как будто хотела написать мой портрет, брала мою руку в свои маленькие ладошки и прижимала к сердцу. Она говорила очень мало, но ее лицо было бледнее обыкновенного, и она вдруг стала выглядеть намного старше.

Когда настал час разлуки, мы вели себя так же, как и все люди в таких обстоятельствах. Мы глупо повторяли бессмысленные фразы и теряли время вместо того, чтобы сказать или сделать что-либо, что могло бы изменить ход событий или по крайней мере осознать эту страшную боль разлуки.

Прозвенел первый звонок, возвещавший отход поезда. Мама благословила меня и дала мне маленькую икону до того, как сойти с поезда. Стоя на перроне, она продолжала разговаривать со мной и крестить меня своей трясущейся рукой, пристально глядя на меня. Прозвучал второй звонок, а затем и третий. Кондуктор дал длинный и резкий свисток, поезд дернулся и вновь остановился на несколько нестерпимых секунд, а потом стал медленно двигаться, как гигантская черепаха с оглушительным шумом и печальными стонами.

За окном мама продолжала идти за поездом. К моему ужасу я увидела, что ее лицо покрыто слезами. Она даже не осознавала, что рыдает. Поезд ускорял ход, заставляя идти ее все быстрее и быстрее. Я кричала ей: «Стой, мамочка, стой!» Но она бежала за поездом, обливаясь слезами. Когда она стала отставать от поезда все больше и больше, мне пришлось высунуться из окна, чтобы махать ей. Я видела, как мама добежала до конца перрона и продолжала бежать по камням за поездом. Он набирал скорость, и фигурка моей мамы становилась все меньше. В тот момент мне больше всего хотелось остаться с ней, но мысль о том, что Видкун ждет меня в Харькове, остановила меня. Больше я никогда не видела маму. Трудно было поверить, что она пережила ужасы Второй мировой войны и оккупации, но я все равно надеялась найти ее. И вот почти через сорок лет после нашей разлуки моим друзьям удалось отыскать ее в России. Но было поздно: за несколько недель до этого она умерла, одинокая и слепая, так и не узнав ничего о моей судьбе.

Мария сказала своему биографу Эйстайну Парману, что после того обмена взглядами с Видкуном, когда он заходил в отдел Башковича, они время от времени встречались в коридорах Помгола. Несколько месяцев спустя они лично познакомились на банкете, который устроил Помгол в честь иностранных благотворительных организаций [85] Parmann, Maria Quislings Dagbok, pp. 30–36. . Парман получил в свое распоряжение почти все сведения о том, что произошло во время и после этого банкета из записей, сделанных рукой Мары [86] NB, Quisling Archive, Ms. fol. 3920:X:11. . Собственные записки Мары говорят о том, что «с российской стороны были представители Российского Красного Креста, господин Б., а также представители других российских организаций». «Господин Б.» был ее начальник Башкович.

В этом рассказе о банкете мы нашли подтверждение, что Мария находилась у Башковича на особом положении, так как ее формальная должность телефонистки в Помголе, недавно полученная с помощью Александры и Квислинга, не дала бы ей возможности присутствовать на этом приеме. Вполне возможно, что этот банкет состоялся в то время, когда Александра находилась в Крыму, поскольку 10 мая главное управление ARA в Нью-Йорке получило сообщение от ее московского руководителя, что в Харькове угроза голода уже миновала. А через две недели стало известно из того же источника, что все сотрудники ARA в России должны будут закончить свою работу до 15 июля [87] H, ARA Russian Section, box 84, folder 7 (письма от Джона Р. Эллингстона в Москве, 10 и 24 мая 1923 года). .

Мария сообщила своему биографу, что она, одетая во все белое, сидела на банкете напротив Квислинга. Через некоторое время они стали разговаривать, после чего весь оставшийся вечер Квислинг говорил за столом только с ней. Потом он проводил ее домой, и они долго бродили по берегу реки, беседуя обо всем на свете. Также Мария сказала, что плохо спала в ту ночь. О том, что Квислинг в это время был женат на Александре, Мара даже не упомянула. Этот рассказ Марии об обстоятельствах ее встречи с Видкуном вызывает большие сомнения, за исключением двух непреложных фактов — Мара работала в Помголе и присутствовала на банкете. Как бы то ни было, из Крыма Александра вернулась, не подозревая об отношениях, завязавшихся между мужем и подругой.

По возвращении из Крыма Видкун не встретил меня на вокзале, но послал за мной машину. Мама Нины и ее сестры встретили наш поезд, и я попросила шофера отвезти Нину и ее семью домой до того, как поехала домой сама.

Я столкнулась с Видкуном в коридоре и не смогла сдержать себя, повиснув у него на шее. Необузданная радость встречи с ним снова заставила меня забыть его лекции о том, что он категорически против таких сцен. На этот раз, однако, он поцеловал меня и сказал, что очень рад моему приезду: «Ты сделала это место радостным, красивым и теплым». Я тоже была очень счастлива снова быть дома. Наша солнечная квартира выглядела прекрасно с вазами цветов во всех комнатах, поставленных в честь моего возвращения.

После такого счастливого воссоединения наша жизнь вошла в спокойную, размеренную колею, если не брать во внимание несколько странные выходки нашей прислуги. Я посмотрела на нашу прислугу с тревогой, когда Видкун сообщил мне, что Фритьоф Нансен вскоре приедет в Харьков и будет нашим гостем все то время, которое пробудет в городе со своими сопровождающими. Это будет значительное событие, связанное с окончанием работы Нансена по оказанию помощи голодающим на Украине в середине августа, после чего Нансен должен будет перенести свою деятельность на Балканы.

Отношение Видкуна к Нансену всегда было противоречивым: с одной стороны, он преклонялся перед ним, а с другой, испытывал чувство горькой обиды. Он часто говорил о Нансене и позже очень откровенно писал о нем в письмах ко мне вплоть до того, как наша переписка прекратилась в конце 1929 года. Главным образом он жаловался на недостаточное содействие в поставках необходимых вещей и людей для выполнения его сложных заданий. Кроме того, Видкун чувствовал, что он не получил достаточного общественного признания за достигнутые им цели, хотя Нансен всегда щедро хвалил Видкуна в письмах к нему. С раннего детства я знала о полярных экспедициях Фритьофа Нансена и о его работе вместе с Гербертом Гувером по оказанию гуманитарной помощи, поэтому с большим нетерпением ждала встречи с этим великим человеком. Но я была взволнована, не знала, справлюсь ли я с ролью хозяйки, смогу ли на должном уровне принять таких гостей, поэтому мы с Видкуном почувствовали облегчение, когда Нансен и его сопровождающие по приезде сняли номера в одной из гостиниц, сказав, что пробудут в Харькове всего пару дней.