Аарон Хотчнер - Папа Хемингуэй

Потребовалось несколько месяцев, прежде чем Хемингуэй решился покинуть Кубу. Мы с Мэри постоянно убеждали его, что пора ехать, и в конце концов он все-таки согласился, но не из-за наших просьб, а скорее по медицинским показаниям: у Мэри появились явные признаки анемии, и, когда врач порекомендовал ей более мягкий климат, Эрнест тут же скомандовал всем готовиться к отъезду.

— Ее гемоглобин упал до трех миллионов двухсот тысяч единиц, — сообщил он мне, — что совсем не смешно. У Эйзенхауэра — пять миллионов, а у Черного Пса — пять миллионов двести тысяч.

Я был в Риме, когда Эрнест позвонил мне уже из Парижа. Он собирался ехать в Мадрид на «ланчии», по размерам гораздо больше той, на которой мы путешествовали в прошлый раз, и его интересовало, смогу ли я присоединиться к ним и побывать на ферии [19] Праздники в Испании и на юге Франции, во время которых обязательно устраивается коррида. в Сарагосе, где выступал молодой матадор Антонио Ордоньес, так поразивший Эрнеста в 1954 году.

Мы встретились в сарагосском «Гран Отеле» около полудня, прямо перед началом ферии. Сарагоса находится на севере Испании, в 323 километрах к северу от Мадрида. Это густонаселенный и ничем не привлекательный промышленный город, в центре которого возвышается, наверное, самый уродливый собор во всем христианском мире — кубическое сооружение, похожее на крепость, которое в темное время суток освещается неоновыми огнями, бегущими по всему зданию, а интерьер собора напоминает станцию чикагского метро. Почерк мастера, создавшего этот шедевр, явно чувствовался и в архитектуре «Гран Отеля», лучшего в городе.

Когда Эрнест вошел в отель, я уже ждал его в вестибюле. Казалось, за то время, что мы не виделись, к нему снова вернулись сила и энергия, хотя в лице Эрнеста ощущалась какая-то напряженность, да и морщины стали глубже. Он улыбался. Пока он шел ко мне, я заметил, что и его уверенная походка тоже вернулась к нему. Мы зашли в бар, и за бокалом вина он рассказал, как они добирались из Парижа в Сарагосу.

— Остановились по дороге в Лагроньо и побывали на двух боях. Антонио был великолепен, Жирон — очень хорош, а мексиканец по имени Хоселито Хуэрта в начале представления проделывал самые поразительные трюки, которые я когда-либо видел. Мексиканец и Жирон посвятили нам быков и уложили их рядышком. На площади Хуэрта отрезал у быка уши, хвост и копыто. Антонио хочет посвятить нам свой лучший бой в Сарагосе, и он это сделает. Мы провели много времени вместе, он такой милый, неиспорченный мальчик. Боже, как же он хорош во время боя! У него есть три качества, без которых нельзя стать великим матадором, — смелость, поразительное мастерство и грация в присутствии смерти.

Как приятно было снова слышать в его голосе азарт и волнение! Ки-уэстская апатия явно ушла в прошлое, и в преддверии ферии он снова был полон энтузиазма и интереса к жизни, которые всегда были неотъемлемой чертой его характера.

— Страшно рад, что ты здесь, — похоже, нас ждет замечательное зрелище. У Антонио будет три боя, у Хуэрто и Жирона — по два. Кроме того, мы увидим двух новых ребят, один — наш друг, Хаиме Остос, а другой, Литри, по мне — абсолютно бездарный, несмотря на Кеннета Тинана, который, побывав всего на четырнадцати боях, написал книгу под названием «Бычья лихорадка».

Эрнест попросил принести еще виски и половинку лайма, которую сам выдавил в стакан.

— Не брал в руки ни одной газеты — ни в Париже, ни здесь. Так хорошо! Когда я прервал рыбалку ради съемок «Старика и моря», то успел еще написать шесть коротких рассказов. Планирую и здесь написать что-нибудь. Охотничий сезон начинается четырнадцатого октября, и, может, мы еще покажем им, что значит пара ружей с американскою Запада. Джордж опять работает в Отейле, и я уже кое-что разведал, так что, если у тебя будет время и желание, мы могли бы снова в конце октябре попытать удачу на скачках.

За это время я почти забыл, насколько основательно, как к серьезной научной работе, Эрнест относится к планированию радостей жизни. Он всегда считал удовольствия обязательной частью бытия, при этом старался не оставлять места никаким случайностям.

Он подвинулся ко мне поближе и стал внушать:

— Послушай, Хотч, мои мозги сейчас работают как никогда, не то что в прошлый раз, когда мы были в Испании. И я кое-что понимаю в быках, да и в других вещах, о которых мы так любим с тобой потолковать.

К нам подошел служащий и сообщил, что Нью-Йорк на линии, — Эрнест заказал звонок в Америку. Он вышел из бара, который к этому времени уже заполнила публика, ожидавшая начала боев. Пока Эрнеста не было, хорошенькая девушка, сидевшая у стойки и запивавшая виноград вином, подошла ко мне и предложила ягоды.

— Они — украденные, и потому кажутся еще вкуснее, — сказала она на отличном американском английском.

Я попробовал виноград и согласился с ней.

— Этот человек, с которым вы разговаривали, — Эрнест Хемингуэй, да?

Высокий худощавый молодой мужчина, который неподалеку потягивал ром со льдом и рассматривал свое отражение в зеркале, повернулся к нам:

— Правда? Хемингуэй? Где?

У него был гнусавый выговор обитателя американского Среднего Запада. Молодой человек представился, сказав, что его зовут Чак. Он объяснил, что путешествует по свету, чтобы найти атмосферу. В это время девушка как-то незаметно исчезла.

— Атмосферу — для чего?

— Чтобы писать.

— А что вы уже написали?

— Ничего. Как я могу это сделать, пока не нашел атмосферу?

— И сколько вы уже ее ищете?

— Три года.

— Вы, наверное, уже увидели все, что есть в этом мире.

— Нет, только Европу.

— Россию и Польшу?

— Нет. Это за железным занавесом. Я видел только Европу, теперь я направляюсь на Дальний Восток.

Эрнест вернулся. Он выглядел довольным.

— Это был Тутс. Слышно было отвратительно, но нам удалось договориться. Четыреста баксов с Доджерсов за сериал.

— На них нет креста, — проговорил Чак.

— Кто этот хренов эксперт?

Я представил Чака и объяснил, что он здесь делает.

— Однажды я решил научиться писать, как вы, — застенчиво произнес Чак. — И подумал, что хорошо бы мне посмотреть те места, о которых вы рассказывали в своих книгах.

— Достойное решение, — сказал Эрнест.

— Могу я потом поговорить с вами и кое-что обсудить?