Алексей Будберг - Дневник белогвардейца

Смотрю на карту и наизлющим образом злюсь; если бы, вместо преступной авантюры Лебедева, мы стояли бы теперь за укрепленной линией Тобола, сохранив все резервы, подняв материальное и моральное состояние отдохнувших войск и предоставив красным нападать, - как бы выгодно было наше положение. А сейчас наше положение много хуже того, что было год тому назад, ибо свою армию мы уже ликвидировали, а против нас, вместо прошлогодних совдепов и винегрета из красноармейской рвани наступает регулярная красная армия, нежелающая, вопреки всем донесениям нашей разведки, - разваливаться; напротив того, она гонит нас на восток, а мы потеряли способности сопротивляться и почти без боя катимся и катимся.

Весь ужас в том, что гонит нас не красная армия, не искусство ее вождей, а результаты профессиональной безграмотности нашего наштаверха, его мальчишеского задора и самомнения; нас гонит неуменье сорганизовать настоящую армию, поставить на ответственные места опытных и знающих исполнителей; нас убивает превалирование честолюбия над подвигом, задора над опытом, авоськи над расчетом, усмотрения над законом, безвластие и общий нравственный развал.

Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и что еще хуже ненависти, оно нам уже не верить, от нас не ждет ничего доброго.

Весь тыл в пожаре мелких и крупных восстаний и большевистских и чисто анархистских (против всякой власти) и чисто разбойничьих, остановить которые силой мы уже, очевидно, не в состоянии. Вот годичные результаты работы Ставки на фронте и Правительства в стране; от таких итогов можно не то, что пессимистом сделаться, а выть от отчаяния. Стоим опять перед разбитым корытом, с задачей начинать все снова, в самых тяжелых условиях.

Омские оптимисты кричат, что вот де поднимется Сибирское казачество и красные посыпятся, как чурки; очередные выкрики на тему, "шапками закидаем". Если бы это было правдой! и ведь, верить этому может только тот, кто неспособен ни к какому подсчету и учету всего происходящего и способен жить в атмосфере трескучих фраз, пускания мыльных пузырей и построения маниловских воздушных замков.

Я считаю, что наше спасение в Деникине и в том, чтобы нам удалось продержаться до зимы, приступив немедленно к самым коренным и решительным реформам, как в армии, так и во всей системе государственной работы. Надеюсь, что приезд Головина и командование Дитерихса успеют тогда внести систему в организации, сократить усмотрение, ликвидировать или сузить влияние атаманщины, поставить на верхи опытный командный состав и упорядочить снабжение; тогда к весне 1920 года можно будет иметь небольшую, но надежную и хорошо управляемую армию и готовые резервы за ней, т. е. то, что нужно, чтобы быстро, как говорится, в два счета, покончить с красной армией. Одновременно надо добиться занятия тыла союзными гарнизонами и введения там законности и здорового порядка.

Разведка сообщает, что нажим красных должен ослабеть, так как имеются де данные, что большевики собираются, в случае развитая успехов Деникина, отходить на Туркестан, Индию, Персию и Китай, чтобы зажечь там такой красный пожар, который спалит всех союзников. Наши оптимисты готовы строить на этом самые радужные планы.

Отход фронта продолжается; остатки третьей армии с огромным трудом выкарабкиваются из того катастрофического положения, куда завело их честолюбие Лебедева и его желание спасти свою валящуюся репутацию. Все положение теперь зиждется на том, что сделает Дитерихс; пока, он отдал весьма дельные распоряжения самым спешным порядком отвести за Тобол наиболее расстроенные части армий и дать им отдышаться; не нравится мне только то, что, как заявлено, это делается для последующего перехода в наступление, т. е. для того, на что мы совершенно сейчас неспособны. Эта нелепая привязанность к наступлению во что бы то ни стало и боязнь "подлой" обороны составляют лейтмотив нашей Ставки, где главные места по оперативной части заняты преподавателями нашей военной академии, помешавшейся после 1905 года на идее наступления; у нас, ведь, даже уничтожили самое слово "оборона" и подвергли херему всякого, кто осмеливался даже мыслить, что на войне бывают, - и нередко, - такие случаи, когда оборона является лучшим способом действия.

Бывая в Ставке, отдыхаю, глядя на работу Полевого Инспектора Артиллерии генерала Прибыловича, выполнившего и продолжающего выполнять огромную и планомерную работу по восстановлению нашей артиллерии; сам Прибылович это редкий талант по организации, подвижник идеи и долга, поразительный пример для всех подчиненных в отношении добросовестности, работоспособности и выполнения идеала быть первым среди подчиненных по работе и последним на отдыхе; все у него систематизировано, налажено, находится у него в руках и дает блестящие результаты.

Вечером заседание Совета Министров; перед заседанием обычный в таких случаях доклад о положении на фронте, делаемый, по вступлении в должность первого генерал-квартирмейстера генерала Андогского, лично им самим; доклад оставил на мне самое неприятное впечатление своим оптимизмом и замазыванием очень тяжелого положения; вместо того, чтобы сказать членам Правительства правду Андогский очень цветисто, с апломбом опытного лектора повествовал об "оздоровлении армий", о возможности скоро опять перейти в наступление и о том, что в Челябинской операции наши войска показали блестящие способности маневрировать; такие вещи можно докладывать только по незнанию и по неспособности понять положение армий или же с заведомым намерением скрыть правду и выгородить Ставку.

Быть может, вполне допустимо нисколько вуалировать подобные доклады особенно в деталях, которые, не будучи существенными, способны навести ненужное уныние на малопонимающих военное дело членов правительства, жены, друзья и подчиненные которых немедленно растащат панику по всем стогнам столичного града Омска; но такая разумная осторожность бесконечно далека от того благополучия, хвастовства и славословия, коими журчал сегодня сладкоглаголивый академист.

Вместо чрезвычайно опасного гашиша такого лживого оптимизма, представитель Ставки, уполномачиваемый осведомлять Правительство о состояния фронта и ходе боевых действий, обязан сказать членам Правительства правду, показать им опасность положения, убедить их в необходимости сильных решений, одним из коих должен быть немедленный отъезд правительства и адмирала из Омска, что очень легко объяснить, включив Омск в армейский район, что делает пребывание правительства в нем недопустимым и по логике и по положению о полевом управлении войск.