Игорь Ефимов - Феномен войны

Единственным независимым государством в Африке в конце 19-го века оставалась Эфиопия. В 1889 году императором этой христианской страны стал Менелик Второй, умело маневрировавший между колониальными державами и энергично скупавший у них огнестрельное оружие и боеприпасы. Это помогло ему разгромить итальянцев в битве при Адова (1896), когда те попытались превратить его империю в свою колонию. [309] Ibid., p. 93.

Поражение не обескуражило Италию. В 1911 году она отвоевала у Оттоманской империи Триполитанию и Киренаику. Преодолевая вооружённое сопротивление мусульманских племён, она, в конце концов, превратила всю Ливию в свою колонию. Под властью Муссолини она возобновила атаку на Эфиопию и завоевала её в 1936 году невзирая на протесты Лиги Наций. [310] Ibid., p. 185

Первая треть 20-го века характеризовалась переменами, сильно ослабившими интерес европейских держав к колониальной экспансии. С одной стороны, в мире нарастал хор голосов, осуждавших с моральных и религиозных позиций угнетение отсталых народов. Колониальные владения переставали быть фактором престижа, наоборот клеймились как несправедливость и жестокость. США, как было описано в Главе II-4, даже затеяли войну с Испанией под девизом освобождения её колоний. В Англии тоже либерально-гуманные настроения превращались в реальную политическую силу.

С другой стороны, индустриализация приводила к необычайному повышению эффективности сельского хозяйства. В Европе и США трактора, комбайны, сенокосилки, механические молотилки позволяли десятку работников обрабатывать поля, на которых раньше приходилось трудиться сотням. Население большинства колоний, находившееся на земледельческой или даже скотоводческой стадии, не могло конкурировать с фермерами индустриального мира, не могло произвести продукцию, стоимость которой хотя бы покрывала расходы на колониальную администрацию. Колониализм переставал быть выгодным и после Второй мировой войны начал стремительно исчезать из мировой политики.

Оставался, правда, ещё человеческий фактор. Белые поселенцы, связавшие свою судьбу с колониями, занимавшие в них престижные позиции в верхних слоях, вдруг оказывались лицом к лицу с враждебным большинством туземцев, переставших признавать власть белого человека. В нескольких странах белое меньшинство попыталось восстать против своих правительств, когда те объявили о предоставлении независимости своим владениям. В Алжире, Родезии, Индокитае военное противоборство растянулось на несколько лет. Но, в конце концов, белым пришлось смириться с исторической неизбежностью.

Хаос и гражданские войны, начавшиеся в бывших колониях после ухода «угнетателей», превращали многие города и посёлки в дымящиеся развалины, заваленные трупами. Одно только отделение Индии от Пакистана сопровождалось массовыми убийствами, исчислямыми семизначными числами. Кровопролитие в Азии и Африке продолжается и сегодня и будет тянуться ещё очень долго. Но, конечно, закоренелый «гуманист» объявит и эти жертвы «проклятым наследием колониализма». Признать его цивилизаторскую роль в истории он не согласится никогда.

Вплоть до Века Просвещения порыв человека к бессмертию повсюду реализовался в его религиозной жизни. Мой Бог, моя вера — то то, что было до меня и пребудет после. Пока я принадлежу своей церкви и сражаюсь за неё, я могу повторять за поэтом: «Нет, весь я не умру». Но научные открытия 16–17 веков пошатнули многие догматы христианства. Под их напором церковь начала дробиться, утрачивать былую цельность, терять монополию на обладание абсолютными истинами, на причастность к вечности. Душа человека начала искать новых путей к бессмертию, и отсюда вырастало новое мистическое осознание важности национальных корней.

Твоё племя, твой народ, говорящий на твоём языке, бережно хранящий заветы предков, традиции, обычаи и, в то же время, глядящий с надеждой на бескрайние горизонты грядущего, — вот что давало надежду продлить индивидуальное существование за могильную черту. Именно поэтому начиная с 18-го века религиозные войны сходят на нет, и их место — по частоте, свирепости, кровопролитности — занимают войны за национальную независимость.

В этих войнах почти исчезает загадочный иррациональный элемент. Мы видим народ, племя, национальное меньшинство, обуреваемое естественным порывом, имеющее ясную цель. Оно было бы радо достичь этой цели мирным путём, но так как верховная власть в государстве, по разным причинам и под разными предлогами, препятствует освобождению, народ берётся за оружие.

Первой в ряду европейских стран, возникших в результате войны за независимость, стоит Голландия, сражавшаяся за выход из Испанской империи чуть не сто лет — об этой войне вкратце было рассказано выше, в главе «Религиозные войны». Попробуем теперь вглядеться в несколько других исторических примеров долгих освободительных войн, приведших к образованию самостоятельных государств наших дней. Возможно, такой обзор поможет нам глубже понять природу сепаратистских войн, полыхающих сегодня.

Выше уже говорилось о том, что обе главные войны, протекавшие на территории Северной Америки, можно отнести и в разряд «гражданских», и в разряд «сепаратистских». Попробуем задаться вопросом: «А что бы произошло, если бы правительство в Лондоне 1776 года и правительство в Вашингтоне 1861 года позволило недовольном районам своих стран мирно отделиться»? Скорее всего, в обоих случаях войны удалось бы избежать. История знает такие примеры: мирно отделилась Псковская республика от Новгородской в 14-ом веке; Швейцарские кантоны порвали свои связи с германскими княжествами; в 20-ом веке без войны распалась на два государства Чехословакия; а Россия так просто отпустила на волю вольную 15 народов. Но в Америке всё произошло так, как произошло. Поэтому оставим обе войны в тех категориях, к которым их отнесли историки.

Читателя, желающего расширить свои знания о возникновении США, я отсылаю к своим документально-историческим романам «Бунт континента» и «Джефферсон». [311] Игорь Ефимов. «Бунт континента», журнал «Звезда» № 4, 2014; «Джефферсон», Москва: Молодая гвардия, 2015. Здесь же мне хотелось бы выделить несколько важных моментов, не получивших до сих пор должного освещения в исторических исследованиях.

Первый момент: религиозный аспект противоборства. Он остался в тени, потому что на первый план вышли речи, призывы, трактаты, статьи, дебаты отцов-основателей и участников первых конгрессов, которые, в большинстве своём, чаще посещали массонские ложи, чем церкви. Но народная масса крепко держалась верований своих отцов и дедов, то есть пуритан, пресвитериан, гугенотов, баптистов. Для неё доминирующее положение епископальной церкви, поддерживаемое королевским губернатором, было в тягость. Тем более, что Лондон часто отправлял в колонии священников не первого сорта — с подмоченной репутацией, в чём-то проштрафившихся или даже спивающихся.