Игорь Ефимов - Грядущий Атилла

Историки, книги которых мне приходилось читать для данного исследования, были похожи и солидарны в одном: все они считали своим долгом отыскать — назвать — причину могучих и кровавых нашествий кочевников-мигрантов. Выше я уже упоминал некоторые из приводимых ими причин: перенаселённость в местах обитания, торгово-экономические потребности, необходимость спастись от опасной близости других племён. Все эти причины и аргументы при ближайшем рассмотрении оказывались шаткими и неубедительными. Но ни один из историков — ни в одной книге — нигде и никогда не упомянул — хотя бы как отдалённую гипотезу — возможность того, что человеку вообще свойственна агрессивность, что он способен наслаждаться войной и убийством. Поверить, что кто-то когда-то мог упиться убийством себе подобного, а потом — второго, третьего, десятого, было бы равносильно для благомыслящего человека отказу от главного догмата его веры. Всё равно, что иудею усомниться в манне небесной, христианину — в непорочном зачатии, мусульманину — в ангеле, являвшемся Мухаммеду. Можно приводить тысячи исторических фактов — вера учёного останется непоколебимой. Да, год за годом и век за веком тысячи и миллионы вооружённых людей седлали коней и верблюдов, поднимали паруса, разворачивали знамёна и отправлялись в смертельно опасные походы — но нет, движущей силой была не какая-то непостижимая для нас — благоразумного учёного меньшинства — форма радостного упоения (как можно упиваться убийством!?), а некие объективные причины, которые мы и будем отыскивать в своих кабинетах и аудиториях с бесконечным и гордым упорством.

Историю творит бушевание человеческих страстей. Но описание — изучение — её оказалось в руках людей, научившихся подавлять собственные страсти ради торжества логического мышления. По своей парадоксальности это сравнимо разве что с ситуацией в католических странах, где руководство супружескими отношениями населения оказалось в руках монахов и священников, то есть людей, давших обет безбрачия.

Психологическими особенностями этого феномена мы займёмся подробнее во второй части. Однако отступление было необходимо в начале данной главы именно потому, что в ней речь пойдёт не столько об агрессии отставших народов, сколько о "контрнаступлении" земледельцев. И в этой исторической коллизии поиски причин военного противоборства кажутся историкам просто ненужными — настолько они "очевидны". Люди — племена — народы — будь то ирокезы, делаверы, семинолы, чероки или татары, киргизы, башкиры, чеченцы — защищали свою территорию! Что может быть более естественным и оправданным? Под давлением этой псевдообъяснённости все попытки земледельцев установить мир с соседями-охотниками, соседями-кочевниками объявляются неадекватными, лицемерными, недальновидными или просто замалчиваются. Все проявления коварства, иррациональной жестокости, жадности, нечестности, лени со стороны отступающих племён затушёвываются, оправдываются, число жертв их нападений преуменьшается.

Не берусь судить об умонастроениях в сегодняшней России. Но американское национальное сознание — усилиями благомыслящих историков и политиков — пропиталось чувством исторической вины перед индейцами настолько, что уже никакое обсуждение этой темы сделалось невозможным. Однако, если мы хотям ослабить заряд ненависти на фронтах сегодняшней вражды — израильтяне против палестинцев, сербы против албанцев, русские против чеченцев, испанцы против басков, индусы против кашмирцев, — американский и российский опыт может пролить свет на многие важные аспекты этого противоборства.

"Помиритесь, наконец, с индейцами!" — взывали к своим западным соотечественникам благомыслящие американцы восточного побережья из своего безопасного далека. "Заключите справедливый мир с палестинцами!" — призывают — требуют — давят сегодня на Израиль гуманисты Европы и Америки. "Как можно заключить мир с людьми, главная цель которых — словами и убийствами ежедневно демонстрируемая — нас уничтожить?" — "Нет, их агрессивность вызвана вашим поведением, а не вырывается из глубины их души. Ведь человек по своей природе добр, отзывчив, сострадателен и т. д." — знакомый гимн благомыслящих и гуманных, плывущий над цивилизованным миром со времён Жан Жака Руссо.

Существенная разница, правда, состоит в том, что у сегодняшних гуманистов нет безопасного укрытия. Безопасности просто не осталось ни в одном уголке цивилизованного индустриального мира. Бомбы террористов не спрашивают о наших политических пристрастиях. "Миротворцы" и "агрессоры" одинаково погибали в иерусалимских автобусах, в лондонском метро, в испанских поездах, в московском театре, в небоскрёбах Нью-Йорка, в авиалайнерах всех стран. Как это ни парадоксально, мне кажется, что именно сфокусировав наш исторический телескоп на 17–19 века и направив его сначала в американские прерии, а потом — в российские степи, мы сможем отыскать там некие важные законы совместной жизни людей на земле, которые приблизят нас к ответу на вопрос: "Кто и за что убивает нас сегодня?".

Индейцы Северной Америки задали хлопот историкам и этнографам. Сотни разных племён, с совершенно разными обычаями и традициями! Как их классифицировать? В какие клеточки вписать? Знаменитый Льюис Генри Морган попытался расположить индейские племена на те шесть полочек, шесть ступеней, которые в его системе предшествовали возникновению цивилизации: три ступени ДИКОСТИ (первая — освоение огня, вторая — изобретение лука и стрелы, третья — овладение гончарным ремеслом) и три ступени ВАРВАРСТВА (первая — приручение животных и начатки земледелия, вторая — выплавка металлов, третья — создание письменности). Эта таблица помогла ему при создании его капитального труда "Дома и домашняя жизнь американских индейцев". 1

Но что делать нам, с нашим упрощённым длением народов на "альфа" и "бета"? Ведь на просторах американского континента приплывшие из Европы альфиды встретились не с бетинцами, а с какими-то уже "капетинцами", если не ниже.

Ни одно из индейских племён тех времён нельзя назвать "кочевниками": все они обитали в деревнях или посёлках, порой довольно крупных, составленных порой из вместительных деревянных или камышовых построек. Их невозможно отнести к "скотоводам" — до появления европейцев домашних животных они не знали, если не считать собак, которых разводили для еды. Земледельцы? Действительно, они уже умели выращивать в больших количествах кукурузу, тыквы, бобы, табак — то есть продукты, хорошо сохранявшиеся в сушёном виде. Но всё же охота и рыболовство, а также сбор диких ягод, кореньев, молюсков, оставались если не главной, то обязательной частью их хозяйственной жизни. Поэтому позволительно будет оставить их в "охотничье-родовой" стадии, покрывающей три ступени "дикости", в терминологии Моргана.