Александр Васильев - Мемориал

Здесь был кто-то, кому подчинялись все. Я перехватил взгляд пожарника, брошенный на невысокого немолодого мужчину в сером костюме, стоявшего поодаль и что-то тихо говорившего подошедшему к нему с докладом толстому чиновнику из лагерного арбайтсамта.

Этот невысокий мужчина и был здесь главным. Шеф фабрики, герр Бургхард Фоссен — так нам его представили. Окинув наш строй пристальным, спокойным и невеселым взглядом, он с минуту как бы поколебался, потом подошел поближе и сказал несколько слов.

Она ничего не значила, его коротенькая речь, я ее не запомнил, кроме одного слова, поразившего меня своей необычностью. Герр Фоссен сказал, что будет делать все, что в его силах, чтобы к нам относились с п р а в е д л и в о. Мы не поняли, что он вкладывал в это слово, какой тайный или явный смысл, но речь явно не понравилась длиннолицему обер-ефрейтору, который, отвернувшись, криво ухмыльнулся.

Нам не надо было долго разбираться в людях — война и особенно плен научили нас, пусть в самых грубых чертах, угадывать человеческую сущность с первого взгляда. Тощего ефрейтора мы тут же зачислили в разряд наших будущих врагов. Но маленький фабрикант — как он станет относиться к нам, его рабам, от него, наверно, тоже много зависело? «Темная лошадка», — думалось мне. Я хранил в своей душе прежний, довоенный, образ классового врага. В то же время он сказал о «справедливости» — понятии, давно нами забытом. Впрочем, это мы тоже понимали, дело не в словах. И Гитлер в своих речах прославлял «труд», но какой, во имя чего? Лишь потому, что ненавистный обер был явно недоволен речью владельца фабрики, мы решили, что господин Фоссен сказал в нашу пользу. Надежда снова пошевелила крылышками.

«Справедливость»! За этим словом нам мерещилась пайка хлеба, раза в полтора больше лагерной, густая баланда с прожилками мяса, летом, вот в такую духоту, как сейчас, баня или душ, чтобы уставшее тело могло вздохнуть, а зимой — натопленный барак… Дальше наша фантазия не простиралась.

Однако действительность даже превзошла мечту. В помещении, куда нас привели, стояли двухэтажные кровати, застланные одеялами, — такой роскоши мы, привыкшие к мокрой соломе на полу или грубым, зловонным нарам, еще не видели. Обер-пост процедил сквозь зубы, что на сегодня нас освобождают от работы. Мы догадались, что это маленький фабрикант сделал для начала нам поблажку. Но и на том благодеяния не кончились. Старичок резервист, помощник обера, отобрав четверых из нас, посильнее на вид, в том числе меня, повел на кухню, где уже толпились, нетерпеливо погромыхивая, парни и девчата в синих робах с нашивками «Ост» на груди. Это были «цивильные» рабочие, или «ост-арбайтеры», которых пригнали на чужбину из оккупированных областей. Они также с любопытством смотрели на нас, на наши еще более, чем у них, изможденные лица, на наши истлевшие гимнастерки с черными лагерными знаками на спине. Мы читали в их взглядах и страх, и жалость, и желание поговорить. Но нам нельзя было перемолвиться хоть словом, «Цивильных» охранял кривоногий пожарник.

Он, как мы потом узнали, имел особые счеты с нашим братом, поскольку в молодости ему довелось побывать в русском плену, из которого его освободила революция. Но по неведомым законам психики, а может быть, просто по законам подлости, отвечающей на добро злом, брандмейстер Антон — он великодушно разрешил называть себя на русский манер, с ударением на последнем слоге, — дышал ненавистью ко всему советскому и считал нас всех грязным скотом, понимающим только палочный язык. Поэтому он, сколько мы его ни видели, не расставался с резиновой полицейской дубинкой, то подвешивая ее к широкому кожаному поясу, то угрожающе сжимая в руке.

Вот и сейчас, разгуливая вдоль строя «ост-арбайтеров», он пресекал любую попытку завязать с нами разговор, выкрикивая, как заклинание, какое-то слово — «му́нсу» или «ма́нсу» — и поднимая над головой нарушителя дубинку. Ослушаться его никто не смел. И все же первое знакомство с нашими несчастными соотечественниками состоялось. Когда, наполнив свои бачки баландой, «цивильные» пошли к себе, к баракам, видневшимся вдалеке по другую сторону фабричного двора, одна из девушек, рослая, круглолицая, с широко расставленными глазами, подмигнула мне и моему напарнику, бывшему московскому артисту Виктору Кручинину, и, выждав, пока грозный брандмейстер отошел, шепнула, приблизив к нам лицо: «Я Валентина… из Мариуполя. А вы?» Мы едва успели назвать себя. Раздалось визгливое «мунсу», девушка отпрянула. Но и то, что мы знали теперь хотя бы одно ее имя, душевно породнило нас с ней.

Первая женщина, встреченная на чужбине! Это было для меня еще неожиданнее и, пожалуй, приятнее, чем вкус настоящей гречневой каши, которую мы получили на обед. После обеда я лег на кровать и закурил папиросу, тоненькую, как гвоздик, но настоящую, из пачки, доставшейся опять же от щедрот хозяина… Из табачного дымка на меня смотрели зеленоватые, широко расставленные девичьи глаза и словно спрашивали: «Я тебе понравилась, правда? И ты мне тоже. Александр — такое красивое имя. Можно, я буду звать тебя просто Сашей?» — «Ну, конечно! — радостно отвечало мое сердце. — А я тебя — Валя…» Вдруг опомнился и ущипнул себя. Сухая, шершавая кожа натянулась на мослах. «Я жив, жив, — внушал я себе, — и то, что происходит со мной, — не бред, а нормальное состояние человека. Я забыл о нем, но теперь, едва жизнь хоть немного улыбнулась, оно снова вернулось ко мне».

За решетчатым окном барака темнело. Боже, как быстро пронесся, пролетел этот день. В моей душе звучали невидимые струны. Закрыв глаза, я пытался угадать, что за музыка — блюз, танго, вальс?.. Она была очень знакомой — под нее я танцевал когда-то на школьных вечерах. С той, моей первой, девушкой, которую я любил…

Что-то бормочу, какие-то слова. Сидящий рядом на своей койке Виктор Кручинин наклоняется надо мной. «Чьи это стихи? Уж не твои ли?» Он знает, что когда-то, до войны, я сочинял и теперь, в неволе, иногда сочиняю. Но сейчас у меня в руках нет ни бумаги, ни карандаша! «Ты же видишь?» — говорю я. Но это его не смущает. Он — артист, музыкант, иногда сам сочиняет несложные песенки и уже уцепился за строку.

Тут же придумываю вторую…

Виктор повторяет их вслух и требует: «Давай дальше… дальше. Может получиться неплохой блюз».

Но в лагере я никогда не сочинял блюзов, а сочинял только гневные, протестующие стихи. «Чудак, — резонно замечает товарищ, — любая песня хороша, если трогает душу».

«А ведь он прав», — проносится в мозгу.

Вскоре рождаются еще две строки: