Валерий Попов - Культовый Питер

Что делают нынешние ребята без крыш? Как жалко мне их! И как мы упивались тогда своим всемогуществом, двумя шагами попадая с одной улицы на другую, видя совсем рядом — достать рукой! — купола всех соборов города, до которых в реальной земной жизни надо было долго идти и потом ползти — подниматься, а тут все они вблизи!

Помню поднимающуюся над крышей огромную стену из голого красного кирпича — опять граница недоступного мира! Но в самом низу ее было одно-единственное окно туда, в недостижимое пространство, загадочно озаренное красным закатным солнцем, — с каким волнением мы смотрели на вроде бы обычные дуршлаги и половники, висевшие там и ярко сверкающие! На ржавом подоконнике в длинном выцветшем, растрескавшемся деревянном ящике поднимал стрелы зеленый лук. Его можно было сорвать — но тронуть ту жизнь мы не решались. Мы затаив дыхание смотрели на нее, понимая, как шутит с нами она, вдруг притворяясь доступной.

Следующий кадр — я стою на высоком гребне крыши и вижу свою огромную тень на белом доме напротив. Я долго не решаюсь поднять руки, словно боясь, что огромная тень и не подумает вслед за мной, таким маленьким и жалким, тоже вздымать руки — зачем это ей? Наконец я решаюсь и поднимаю их, тень послушно вскидывает две огромные тени, и ощущение всемогущества пронзает меня! Я уже небрежно-лениво машу поднятыми руками — и огромный черный человек на большом расстоянии, за провалом бездны, рабски повторяет мои движения! Вдруг по тому дому стремительно мчится тень птицы и, пробив мою тень навылет, исчезает — а я теряю равновесие и чуть не падаю с крыши, словно меня прострелили. Как остра жизнь — и как сладко это почувствовать в самом ее начале! Я снова машу поднятыми руками — и огромная тень послушно повторяет мои движения. Я словно вспоминаю какое-то кино. Кто-то махал так, забравшись с боем на крепостную стену, — город взят! И тут же не без гордости понимаю, что не было такого кино, я его только что, впервые, вообразил и «снял»! Город взят!

Я все сильней чувствую, что мне нужны соучастники волнений — такие слова, как зрители и тем более читатели, еще не возникают тогда. Но что надо спуститься с крыши, поделиться волнением — это я чувствую. И сколько удивительного оказывается и вблизи от земли, а точней — от асфальта. И вот я впервые в жизни веду за собой толпу сверстников, утирая горячий, липкий пот, хотя прохладно и ветрено. Я понимаю в отчаянии, что погибну сейчас, зачем-то решившись — в первый раз! — обозначить свое присутствие в этом мире и показать посторонним чужим людям свое! Зачем я это делаю? Так тепло и уютно быть невидимым, никем! Никто не трогал тебя. И вдруг — вылез!

То мое заветное, первое, что я решился «опубликовать», показать всем, — два огромных, розовых, бородатых, мужиковатых атланта, подпирающих дряхлый балкон дома № 11 по нашему Саперному переулку. Атланты — почти близнецы. Но один стоит почему-то в зашнурованных ботинках, а другой — босой, с голыми пальцами. Как же объяснить всем, что это смешно, во всяком случае странно, об этом стоит задуматься, ну хотя бы посмотреть! И вот я веду вялую, ленивую толпу к этим вдруг ожившим атлантам, в странной надежде увлечь людей тем, что я сам еще не понимаю!

Да, были тут любимые места, иначе не выдержал бы я жизни, замерз бы. И ближе всего дом на Саперном с его чердаками и крышами, которые я исследовал как неизведанную страну. Потом были пустынные, таинственные улицы где я учился ловить прелесть жизни. Уже в детстве я понимал, что, если не будешь стараться чувствовать и ловить ее — пройдешь всю жизнь наугад, невпопад, бессмысленно. Помню, как однажды я долго стоял на углу Баскова переулка, освещенном рябым, теплым отблеском солнца от низких стекол, и улавливал, куда мне счастливее будет повернуть — налево или направо. Понял — именно сейчас надо это определить. Ловил тончайшие запахи, настроения, дуновения и повернул направо, где тогда, в начале пятидесятых, был магазин с магическим названием «Фураж» и на асфальте перед ним всегда дымились свежие, еще теплые, с торчащими из них травинками, зелено-желтые конские яблоки. Я шел туда. Чтобы зайти в сам магазин, я и не помышлял. Почему-то самое большее, необъяснимое и потому самое непоколебимое счастье мне доставляли загадочно пустые улицы, освещенные солнцем. Почему они так вдруг пусты? Мерещилась какая-то глубокая тайна, конец света, появление твое здесь разведчиком из другой жизни, когда жизнь здесь уже прервалась... Таких слов я, конечно, тогда не знал. Поэтому так я оцепенел, натолкнувшись вдруг через много лет в книге гения на строчки про это. Все-то они, гении, уже почувствовали и описали!

Вот нечто такое чувствовал я, входя в глухой солнечный отрезок Баскова переулка, параллельного моему родному Саперному. Реальное объяснение пустынности этого отрезка было. Можно разобрать и уничтожить любую тайну — я мог сделать это уже тогда. Но чувствовал, что тайна дороже. Дело в том, что вдаль от угла на весь квартал уходило одноэтажное желтое здание явно служебного назначения, с маленькими сводчатыми окнами лишь наверху, под самой крышей. Наверняка оно имело отношение к Преображенскому полку, как все в этом месте. Конюшня? Манеж? Может, и магазин «Фураж», торгующий кормом для лошадей, есть последний обломок того времени? Потому и пустынно так было, что здание это бездействовало и никто там не проходил. Почему? Но не все тайны надо разгадывать: ничего важного можешь и не узнать, а тайну — потеряешь. И я счастлив, что видел все это так, как видел.

На другой стороне пустого и солнечного Баскова переулка было здание не менее магическое, и вдоль него такой же пустой тротуар. Оно было трехэтажное, из старинного голого красного кирпича. Его окна были напрочь сверху донизу замазаны белой краской. Загадочные здания красного кирпича до сих пор меня завораживают. А тогда! Да еще с замазанными стеклами! Сладкие, смутные грезы появлялись при взгляде на тот дом, грезы самые разные — и долгое время они были гораздо слаще и глубже той реальности, что наконец объявилась.

Бывшие конюшни оказались сейчас гаражом Ленгорисполкома, местом малопосещаемым прохожими и потому пустынным, — в самом центре города. А мне только это и было нужно. Здание же напротив не потеряло своей ауры, даже расшифровавшись. Не принято было ходить по тому тротуару, потому как закрашенные окна были окнами женского отделения бани, фасадом выходившей на шумную улицу Некрасова. Я и не ходил мимо закрашенных окон, хотя с другой стороны переулка видел протертые в белом «глазки», — можно было подойти и заглянуть через них в темный грех, в преисподнюю. Но сладко было пройти и по другой стороне! Вот сколько впечатлений можно получить в пустом переулке, если с самого начала жизни искать и знать места. Блаженное время — когда улицы были так же уютны, как родные комнаты!