Валерий Попов - Культовый Питер

Командир полка Конной гвардии Орлов все же поднял полк, и они трижды атаковали каре декабристов, но были отбиты. Кончилось все картечью, сотнями жертв, а затем казнями и ссылками. «К мечам рванулись наши руки, но лишь оковы обрели». Так, увы, заканчиваются все революции.

И тем не менее слава гвардейских полков незыблема. Они всегда были эталоном — эталоном чести, мужества, успеха — в свете и на войне. В 1844 году командиром полка Конной гвардии стал Ланской, женившийся в это время на вдове Пушкина Наталии Гончаровой. Оба сына Пушкина служили у отчима в Конногвардейском полку, и один из них дослужился до генерала.

Гвардия пользовалась самой высокой репутацией. Из обычной армии в гвардию переводили лишь в исключительных случаях, за особые заслуги. При этом при переводе из армии в гвардию офицер получал чин на два ранга ниже того, что имел. При переводе из гвардии в армию начислялись два чина.

Всех лихих дел русских гвардейцев не перечислишь — вспомним хотя бы самые яркие.

20 ноября 1805 года гвардейцы участвовали в битве под Аустерлицем. Когда гвардейская пехота попала в окружение французской кавалерии и на пеший строй неслись французские конные гренадеры с криками: «Заставим плакать петербургских дам!» — наших спасла только отчаянная (против значительно превосходящей нас численностью французской кавалерии) атака кавалергардов и конногвардейцев. Толстой написал в «Войне и мире»: «Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову было страшно слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо него, после атаки осталось только осьмнадцать человек».

Отличились в этом сражении и конногвардейцы. Они были единственным гвардейским подразделением в этом сражении, которому удалось взять трофей — знамя французского полка. За это лейб-гвардии Конному полку был пожалован Георгиевский штандарт.

Вспомним здесь хотя бы одного из многочисленных героев, чьи портреты сейчас в знаменитой эрмитажной галерее 1812 года, — шефа лейб-гвардии Павловского полка, командующего Гвардейским корпусом в сражении при Кульме Алексея Ивановича Остермана-Толстого. Чтобы дать возможность русско-прусским войскам отойти и избежать окружения, он с 17 тысячами гвардейцев преградил путь 45-тысячному корпусу французов. И маршал Вандам, командовавший французами, был захвачен в этом сражении в плен! Австрийский император Франц I в восхищении приказал поставить на этом поле памятник русской гвардии.

В этом сражении Остерман-Толстой был тяжело ранен — ядро ударило его в левую руку. Когда солдаты-преображенцы подбежали к нему и стали снимать с коня, он сказал: «Вот так заплатил я за честь командовать гвардией. Я доволен». Руку ему ампутировали прямо на поле боя, без анестезии, на полковом барабане. При этом полковой оркестр играл марши и польки.

Потом Остерман-Толстой шутил, что ему жаль руки только потому, что он лишился «звания» одного из лучших бильярдистов России. Уступал он лишь двоим игрокам, генералам Скобелеву и Бибикову, и те тоже потеряли на войне по одной руке, а генерал Скобелев еще и ногу.

На Марсово поле, где происходили парады, великолепным фасадом выходят выстроенные Стасовым казармы Павловского полка. В Царском Селе стояли уланы. В Гатчине — кирасиры, «тяжелая кавалерия». На Петроградской, вдоль Карповки, казармы гренадеров. Еще был Московский полк, с казармами на Фонтанке. Всех лихих русских полков не перечислишь!

Если мы зайдем в Эрмитаж в знаменитую «Галерею героев 1812 года», сколько прекрасных, отважных, суровых и совсем юных лиц мы там увидим! Этой победе посвящена и расположенная напротив Эрмитажа знаменитая арка Главного штаба, созданная великим Росси. На стенах арки изображены доспехи, фигуры воинов и летящих гениев славы. Над аркой колесница с упряжкою из шести коней, которой правит богиня победы Нике. Свой подвиг тут совершил и архитектор Росси. Когда арка еще стояла в лесах, злые языки говорили, что своды столь огромной арки обязательно рухнут. И когда снимали леса, отважный Росси стоял на этой арке!

А посередине Дворцовой площади под окнами Эрмитажа возносится в небо уникальный, ни в одном городе мира не повторенный «Александрийский столп», созданный Монферраном, высеченный из единого монолита и устойчивый лишь благодаря своему весу, увенчанный фигурой ангела, созданного скульптором Орловским с лицом Александра I, победителя Наполеона. «Александрийский столп» вдохновлял горожан и в последнюю войну, в блокаду. То, что рядом рвались снаряды и бомбы, а «Александрийский столп», символ города, не упал и даже не пошатнулся, укрепляло дух.

Там, где горожане встречали победителей Наполеона, возвращавшихся по Петергофской дороге, были построены Стасовым в 1834 году Триумфальные ворота. Наверху их, в колеснице, — богиня Славы. На воротах написаны названия городов, связанных с нашими победами: Бородино, Тарутино, Кульм, Лейпциг, Париж. В надвратном помещении довольно обширная экспозиция, в которой представлены портреты полководцев, литографии, гравюры, карты боевых действий и знамена Преображенского, Павловского, Семеновского и других полков.

На Московском, бывшем Забалканском, проспекте в 1838 году Стасовым выстроена великолепная Триумфальная арка для встречи русских воинов с балканской русско-турецкой войны, освободившей из-под турецкого гнета братьев-славян. История гвардейских полков — история России.

И главный, конечно, памятник победам русского оружия — грандиозный, с величественной колоннадой Казанский собор на Невском, где похоронен Кутузов и стоят памятники ему и Барклаю-де-Толли. После войны 1812 года здесь хранились реликвии — 107 взятых в бою знамен и ключи от 93 побежденных городов.

Когда мы с родителями приехали в 1946 году в Ленинград, чуть живой город только-только возрождался к жизни, и возрождался каким-то новым, не похожим на себя. В переулках росли лопухи, бегали куры. Но постепенно восстанавливали и красили дома, асфальтировали улицы — и из хаоса все ясней проступал Петербург. Какая-то строгость, четкость улиц, какой-то установленный тут задолго до нас порядок подтягивал и нас. Город, исчезнувший и появившийся снова, строил всех нас по своей команде. Мы жили в Саперном переулке. Знакомство с одноклассниками расширило географию, я стал ходить в огромный дом с коридорной системой в Артиллерийском переулке. Наш двоечник Трошкин, к которому меня приставили заниматься, жил в бесконечной и даже двухэтажной коммуналке на углу улицы Красной Связи. Мы шли в Таврический сад на коньках по широкой и пустынной Парадной улице. В названиях улиц, в однообразии фасадов старинных желтых домов чувствовалось что-то регулярное, нечто военное — но ассоциации у нас были, естественно, только с прошедшей войной: она и в нас, детях, глубоко отпечаталась завываниями сирены воздушной тревоги, гулким и строгим стуком метронома из мрачной, черной тарелки на стене. О какой другой войне и о какой еще другой истории мы могли думать тогда? И тем не менее какая-то другая жизнь, спрятавшаяся, но бывшая тут задолго до нас и явно более значительная, чем наша, волновала нас, наполняла неясными грезами, звала что-то делать, понимать. Такие чувства были в душах растерянных советских школьников, оказавшихся в истории, которую тут велели забыть, но она проникала в нас, мы чувствовали себя лишь щепками в ней — как определиться, обозначиться, прибиться к какому-то берегу, что-то понять? С этим неясным волнением я и жил. Помню, как мы с ребятами стоим на тротуаре и, смутно волнуясь, не можем уйти. История не прекращается, она непрерывна, и вот сейчас она течет через нас — мы ощущаем это до озноба. Рабочие изогнутыми совковыми лопатами раскидывают и выравнивают пышный, беспробудно-черный асфальтовый порошок, и почти сразу вслед за лопатами накатывается сама История — высокий, выше нас ростом, круглый железный каток с маслянистым, бензиново-радужным отливом. Он превращает прошлое в настоящее. Прошлое перед ним — пыльный наш переулок, за катком — твердое, непривычное глянцевое настоящее, надолго затвердевший асфальт. Если мы сейчас уйдем, то завтра выйдем уже в новую эпоху, в другой пейзаж и не увидим до конца, не прочувствуем, как одна эпоха сменяет другую. И все происходит помимо нас, мы совершенно в нем не участвуем, и потом будет уже не доказать, что ты был при этом. Это чувство достигает отчаяния, и вдруг я, лопоухий школьник, решаю что-то сделать, отпечататься: лезу в карман штанов так, словно заранее все продумал, натыкаюсь пальцами на острые грани звездочки с пилотки, вынимаю ту звездочку и решительно кидаю ее под каток. Вот сейчас черный бог соскочит с этого ползучего трона и надает оплеух! Но каток медленно проезжает, слишком медленно! И наконец открывается лоснящийся гладкий асфальт — и моя звезда, впаянная в вечность! Друзья подбегают ко мне, треплют за рукав, поздравляют, хотя никто из нас, косноязычных школьников, не мог бы тогда сказать толком, что, собственно, произошло? Мы втиснулись в Историю!