Станислав Куняев - Мои печальные победы

Меня перевели в лучшую палату – на двоих которая.

Читаю наконец Вампилова: первые 2 пьесы очень плохи, а дальше – не знаю, как будет.

С переводами, к сожаленью, мне отсрочки не дали – и большинство их пришлось вернуть.

Вот какая убогая жизнь!

Не пишу Вам своих точных координат, п. ч. не знаю, умеете ли Вы навещать таких дохлых эвенков и Мусорных, как я.

Но когда задние лапы мои окрепнут, я позвоню Вам, дорогой Волк,

а пока кланяюсь: Младшему и Гале».

* * *

«12 декабря 1978 г.

Первый, кто посетил меня (помимо Медведя), был, представьте, Лангуста. Вчера. Он узнал про меня каким-то чудом и нюхом, через М. Синельникова (?), и сам тут отыскал. Принес мне показать ваш (с ним) взаимный фотопортрет, снятый на телевидении, на вечере Ир. Абашидзе. Фотография какая-то кошмарная – объяснить не могу, чем! Это он нарочно принес, п. ч. как бы борется (воюет) с Вами, Волк, – в моих больных глазах…

Мне ж он сказал, что я чудесно выгляжу и что у меня не болезнь, а чепуха, видимо.

– То-то Вы прибежали! – сказала я.

Мне было как раз очень больно, но я терпела. Сказал, что придет послезавтра, – и я попросила еды: пусть принесет пользу!

Вот, кстати, что надо еще сказать Донскому Казаку Лавлинскому, когда он развякается насчет объема статьи: помимо всего (невозможности и бессмысленности больших сокращений), слишком изменились обстоятельства вообще.

Ваша Т. Глушкова».

* * *

«19 января 1979 г.

Здравствуйте, Волк-Волчище, Серый Хвостище, Лапа Когтистая, Пасть Зубастая, Глаза Узкие, Вой – Громкий, Шерсть – Зимняя и пр.!

Пишет Вам подданный лесной муравей (труженик).

Который поздравляет Вас с Крещеньем (см. праздничный календарь) и пребывает в верности и печали.

Хочет сказать:

1) что Вы очень ценный в лесу Волк. Например: если б не Вы, то не только М-дь – веселая сладкоежка, но даже и лучший лесной, подданный муравей куда меньше понимали бы все, даже то, что и не прямо касается известных Вам и совершенно лишних (в лесу) зверей;

2) что ждет пряника. П. ч. кнут при нем всегда;

3) что – заслужил. П. ч. лишний зверь Струфиан [125]уже совсем разлагается в гробу (дай ему бог здоровья) и скоро пора будет выметать сор из избы в чужие люди…

4) Однако публиковать подданный муравей не будет, п. ч. не так труслив, как болен, и желает еще до смерти растащить по шерстинке еще кого из совершенно лишних…

Еще он говорит:

1) что автор «Сказки Гофмана» [126], Лангуста (которая скрылась), не идет у него из головы. Что этот автор мог скрыться не только потому, что хлопочет насчет енотского лавра для всей Бочкотары и обучает Плисецкую на Сент-Бевы, но – может думать, что Мусорный [127]проболтался, и, значит, ему, Лангусте, надо не только сказать, что Мусорный – истеричка и гаденыш, но явиться с новым сюжетом про Волчьи зверства, а свежая «Сказка Гофмана» у Лангусты еще не готова… Муравей ждет и на всякий случай не распечатывает французские духи, хотя ему бывает любопытно понюхать;

2) что Волк должен быть осторожен, т. е. умен, как 1 000 000 000 муравьев. Или – как 2, подданных, муравья.

Еще он думает:

1) если б в его стены входил без троянских стенобитных орудий хотя бы один гвоздь, он повесил бы – для Лангусты – пластиночный конверт с Волчьим портретом. Вот было бы хорошо, думает он.

Еще он думает:

если бы тот заглазный Комментатор был вепс умный, безупречный и полный (и хоть сколько-нибудь похож на муравья), он бы, отвергнув антиенотство, нашел бы другие слова толкования, а не стал бы кидать никакого Волка из огня да в полымя. Он бы пользовался не политическими, а философскими больше словами… Чтоб никоим образом не походить на Гофмана-старшего…

П. ч. вепсовский флаг – флаг осторожный, замазанный всякими пестро-серыми, хоть и легко смывающимися, красками, – и о том знают все труженики-муравьи.

Мало того: умный вепс вообще ходит гулять без флага! Так себе: мол, никакой флаг… Иду себе и гуляю, никого, мол, не трогаю… Серый вепс!..

Еще он считает:

публиковать (произведения) за морем синим есть тщеславие, которое подданный презирает. Сам подданный никогда б не унизился! П. ч. на свете бывает только очень мало произведений всемирно-исторического, можно сказать, значения. Которые, значит, стоит публиковать где угодно.

Все ж прочее – жалкое тщеславье, недостойное муравья!

«А ведь это – письмо!» – скажет Волк.

Нет, – подданный называет это запиской.

Писем он не пишет, п. ч. устал и спешит, – и это он только, чтобы: «роздых дать трудовому уму»!

П. ч. муравьиный день Крещенья в том, что:

подданный работает, лежит, работает, лежит, а чтоб не забыть радость жизни, выпил: капустного и апельсинного соковыжимательного сока. А к ночи выпьет смолы – т.е. облепишного масла.

(Извещение: пряники муравей будет, м. б., принимать в день своего трудового Ангела.)

Секрет:

бывают минутки, так сказать, синкопы, – когда подданный бывает почти гениальный: т. е. как 2 муравья сразу… Но это очень трудно доказать в зимнем лесу!

Еще:

подданный не хочет звонить Волку (хотя у него всегда есть что сказать), п. ч. Волк – рычащий и капризный бывает, как малый какой зверь. А у подданного тоже трудная, м. б., жизнь, но он не кричит: чтоб не подумали, что он – не муравей, а инфузория, например… Правда, у подданного нет государевой службы и разных забот. И нет у него вместе с тем в телефоне Кожинова, а по соседству Чучелы [128]и, главное, подкожно-попутной мелкой пьяни… Но зато подданный волочет ежедневно невидимую, так сказать, «вепсью мысль», хотя мысли у вепсов быть, конечно, не может, а может быть только тоска. Вот ее-то, значит, подданный и волочит, запивая капустным соком!

С праздниковым приветом —

подданный».

* * *

«Ох, Волчище!..

Чтобы превратить прекрасного подданного муравья в Мусорного-2, довольно оставить его без призора, а главное – довольно ему день провести с Лангустой. (Как вот, например, вчерашний, ангельский, день.)

Если б этот муравей, т. е. Мсрн-2, был зверь, он бы вылизывал сейчас языком себе лапы, спину, хвост, брюшко, т. е. умывался бы и умывался… Так ему, можно сказать, гнусно.

1)работать – не хочет;

2) спать – не может;

3) ругаться – не с кем;

4) и главное – сам во всем виноват!

Это совершенно мусорная особенность – обрадоваться красным цветам или зеленым огурцам, французским духам и, извините, водке – и усесться лясы точить с Лангустой.

Лангуста доказывает, что, мол, все равно муравья никто, кроме нее, не любит; что Волк – совершенно не любит и не ценит муравья… И подлый Мсрн-2 развешивает не менее чем одно ухо.

Потом приходят самозванные гости, и все говорят: какой замечательный, какой любимый муравей!.. А муравей все более мусореет.

Потом Лангуста обещает повезти муравья погулять по снегу и по монастырю.