Станислав Куняев - Мои печальные победы

Тогда Мсрн-2 развешивает уже и второе ухо, хотя, между прочим, все понимает. Он очень презирает Лангусту и все возвращается к вохровским, ворованным в г. Косове [129]тулупам, и Лангуста охотно, при гостях, все начинает сначала. Муравей свирепеет и кричит наконец: – Тоже мне Артюр Рембо! Вы гнуснее всего, что я помню! – И тут Лангуста уже совершенно счастлив: я, грит, так и знал, не могло быть, чтоб Вы не вспомнили А. Рембо!

Муравей все понимает – но все-таки мусореет. И начинает думать так: мол, действительно, жизнь ужасна-ужасна, и подданный так устал, и какая разница – с кем говорить. (Он, подлый, знает, что разница есть, но он делает вид, что это неважно.)

Потом начинается антисемитская тема. Потом – Волчья.

В связи с антисемитизмом вспоминается муравьиный мемуар про Сельвинского. Правда, Лангуста объявляет, что мемуар – замечательный, замечательный, и начинает кидаться на Волка.

Потом Лангуста объясняет гостям, как любит этого дерзкого и оскорбительного муравья: «П. ч., – говорит, – разве кто вытерпел то, что я?..».

– Это я терплю! – шумит Мсрн-2. – Все эти тулупы…

И, наконец, Лангуста, с другими гостями, в 2 ч. ночи наносит муравью прощальный поцелуй, а потом, по дороге, в своем автомобиле, говорит гостям, что, мол, муравей в лапах Волка, хотя Волк не стоит, мол, муравьиного усика.

И так проходит ангельский день.

Ужасно, Волк. Ужасно.

(А тулупов, м. б., не было? Или – не столько?.. Нет, конечно, что-то было!..)

И совсем не могу работать. Надо стены мыть, отмыть.

– А все-таки я имел на Вас влияние, – зудит Лангуста.

– Да, – говорит Мсрн-2, – огромное. Психическое.

– Ничего не психическое, а умственное, – требует Лангуста.

– Ничего не умственное, а психическое, – шумит Мсрн-2. – П. ч. какого ума можно было мне набраться? Я – умнее, я пронзительнее! И вообще только очень умный человек может так ничем не дорожить, даже умом своим!

– Ну, – грит, – давайте выпьем за Ваше здоровье. А если Вы не верите в тулупы, то я Вам подарю в следующий раз замшевый ковер.

– Т.е. Вы продадите его мне, иначе я не поверю.

– Да, – грит, – продам.

Все едят киевский торт.

Потом киевский гость говорит Лангусте:

– А ведь я где-то Вас видел. На картинках…

– Да, – грит Лангуста, – меня обычно видят по телевизору.

Обсуждается вопрос, что мне надо купить телевизор и проигрыватель.

О гнусь, о ужас – Мсрн-2!

Очень низок.

(Ничего он Волка не предавал, а – все равно… Гнусен. Гнусен.)

Конечно, можно найти муравью оправдание: он устал; он работает все – коту под хвост; его так уныло не желают печатать, и, хотя он не тщеславен, от этого очень трудно жить, извините за выражение… Он устал от всего, больше всего – от себя самого, от своей героической, можно сказать, подданной натуры…

Но это все – объяснение, а не извинение. Мсрн-2 следовало, по крайней мере, закончить до конца свой труд:

«О чем звезда с звездою говорит», – т. е. про зверя Струфиана [130].

Но он вдруг взял и подумал свое: зачем?.. Сочинил несколько стишков. И стал полениваться дорисовывать переднюю Струфианину лапу… (И, значит, не заслужил он пряника еще!)

В политику Мсрн-2 решил не лазать. П. ч. он верит в одно только пораженье. Ему грустно думать про политику.

Лишние звери – до горизонта, одни лишние только и видны. Как Волку победить?..

Ведь, к сожалению, на все (что бы то ни было) нужно положить не менее чем всю жизнь!

Новое в Лангустиной «человечности».

Развозя гостей, не только ругал Волка, но говорил, что, мол, муравей – очень большого таланта муравей и что жизнь у него всю жизнь – очень трудная, «вы, – грит, – и не представляете, какая трудная и ужасная у нее все-таки жизнь, и нельзя сказать, что она плохо держится!».

Что он имел в виду, неизвестно, но гости были растроганы.

Привязанность Лангусты к Мсрн-2, конечно, страстная, только, наверное, он ждет, когда и как муравей сдастся и признает себя раздавленным…

Но этому, скорее всего, не бывать!

Наоборот, Мсрн-2 отлежится, отмоется и, наверно, опять побредет побеждать. «Победю!» – как говорит М-дь. Хотя совершенно неизвестно зачем.

Волк – немец, и, должно быть, у него не бывает такой гнуси на душе, как у замусоревшего подданного.

Что Волк сентиментален – М-дь неправ.

Мсрн-2 думает, что Волк тверд и сух. И очень завидует Волку.

В этом «Метрополе» [131]есть все-таки что-то оскорбительное и неприличное.

И очень трудное: п. ч. было две возможности: вообще «Метрополь» этот не заметить или наказать…

Но как наказать, когда некоторых там даже и нельзя наказывать, вепсов то есть?!

(Но как хорошо все-таки М-дь сказал о Лангусте: Нече-го-В-Гроб-Класть!)

В политику Мсрн-2 не лазит, п. ч. он, м. б., экстремист, и у него, м. б., на уме одна фраза: «Все утопить» (Пушк., «Сц. из Фауста»)».

* * *

«16 февраля 1979 г.

Волк-Волчище, Серый Хвостище, Стратегище и Рычище!..

Пишет Вам низкий сердцем подданный муравей. Гнусь, тщеславка и капризник. (Ничего он так не хочет, как в Турцию. В Ай-Софию. Он хочет видеть Босфор. А главное – город, через который бежали все, кто был Россией… Но Волк не может этого понять, а муравей все равно не поедет. И Волк говорит: «Зачем мне, – грит, – понимать людей?». Это только Волк и может сказать! Стратегище!..)

Ладно, издаст муравей книжку критики. Пусть она будет на Волчьей совести [132]!

Волк думает, что муравей – сапожник. А муравей – м. б., художник!

Его статьи очень хороши местами и временами. Но Стратегище мог бы помнить, что муравьиная книга должна не только муравью богатство принесть, но енотам – горе. Вот какая это должна быть книга!

Поэтому, хотя подданный и снесет через пару месяцев груду чернильной макулатуры в «Вепсятник» [133]кунцевский, пусть Волк потом не заставляет издать это все непременно в 80-м году, а если подданный не успеет, то пусть в 81-м.

Муравей хочет описать и нарисовать:

1) про Штопаного Фета [134];

2) про «ахейских мужей» (про любовную лирику);

3) переписать Лангусту;

4) про Блока (и про «Пир во вр. Чумы»);

(Кончится тем, что у подданного будет 30 листов – и он начнет скулить, что сократить не может.)

Еще б написать, Волк:

«Классную даму женской поэзии» (про Кар. Павлову).

Еще б написать, Волк:

портрет Ксении Некрасовой.

Еще б написать, Волк:

про кавалера де Грие (всяческой) революции (и т. п.) – Смелякова.

(Вообще муравей обожает строить планы!..)

Очень бы надо написать: «Литература о литературе». Это муравьем было очень красиво написано в прошлом году для семинара, но он боится: непечатно. (Это когда все еноты вынуждены были подданному аплодировать за 20 страниц речи против науки.)

Это очень бы уместно – ближе к началу книги.

В общем: думает муравей, он думает, Волк!..