Станислав Куняев - Мои печальные победы

(Еще дело в том, что он слишком устал от слишком большого Струфиана [135].)

Да, чтобы вепсы не выбросили «Призраки силы и вольности», про Ю. Кузнецова, – п. ч. это важно для всего, и даже – чтоб чуть уравновесить всех Струфианов!

Начал подданный перечитывать свои 6 листов. Волк не знает: там очень хорошо про «эпоху очарования» в поэзии. Т. е. про начало 60-х гг. Но что-то надо там выбросить… И ведь это надо сделать сейчас: а то потом снова перепечатывать: это ж дорого!..

Затем:

пусть Стратегище представит себе нестратегического каплю.

Пусть представит, что подданный – это, например, Лиля Напельбаум (или Юдахин – или кто там у вас, в секции, хуже всех?); и вот, на правах этих, наихудших, он желает издать книжку стихов.

Вот желает он, как ни гнусно!

Сами научили!

Пока еще желает!..

(И вот почему в пух обиделся вчера подданный: Вы, Волк, сказали: отложить это «на конец жизни».

«Откуда он знает, когда у меня конец жизни?» – подумал ржавый муравей – и заплакал.

«И какой громоздкий получается у меня конец жизни: все больше вещей откладывается туда», – подумал он еще и еще пуще заплакал. И у него стала неметь и неметь правая задняя лапа.).

Шлю самый короткий вар-т «Мемуара». Пусть Волк сам побудет гусельником! Лангусто-мемуаристом!

И пришлет назад муравью, что напишет.

Ржавый».

* * *

«25 февраля 1979 г.

Здравствуйте, Старый Серый Волк!

То, что Волчище не воет ямбом и не воет хореем, – пусть Волчищу не печалит. Во-первых, это пройдет, а, главное, когда выть, так это еще хуже, чем не выть! [136]

Да, муравья надо выдать замуж. (Чтоб не предал белое знамя и тем самым – выжил.)!

Но как уговорить муравья? Он сварливый, неуступчивый и скандальный. Нет, его не уговоришь!

– Старый Волк, давайте устроим какой-нибудь праздник!

– А то – невозможно, невозможно…

Купим все – и устроим праздник!

Муравей перечел Волчий стишок про коней: нашел – и перечел.

– Очень хороший стишок – про то, как Волк был маленький [137]…

Муравей думает, что Волку надо продать автомобиль и купить коней, лошадей и много овса.

Да, пить с Волком – не грешно. П. ч. это, действительно, значит пить «заодно с правопорядком»!

Пусть никто не ценит – хочет муравей – Волчью дружбу с муравьем, п. ч. это седая мужская дружба!

Волк без муравья замшеет, а муравей без Волка станет марсельским грузчиком – и вообще на что он будет похож?

Вообще женский пол муравья никогда не любил! И муравей так к этому привык, что, может быть, как раз даже пуще бы обиделся, если б этот ничтожный пол его полюбил!.. Что ж это значит? – подумал бы он. – Это значит, что я, муравей, – как они?! – И пошел бы в марсельские грузчики.

Так что он решил не обижаться!

И потом: ему жалко Волка. Кто ж с Волком будет играть?

(Невидимый от земли тварь.)»

* * *

«6 июля 1979 г.

Здравствуйте, Волк, Вологодский Волк, Зубами-Щелк!..

Нарочно пишу, п. ч. придет боль скоро – и будет мне на все наплевать. Хочу сказать: если вепсы будут непереборчивы, гнусны, жадны и неблагородны, то плохо их, вепсье, дело! Например:

Страстно я презираю Вашего Чупринина!!! Прочла сейчас необъятную его статью про Морица-Макбета, напечатанную, конечно, у Емельяна. Этот Ваш Чупринин отыскал в помойке «ключевую воду поэзии», традиции Эсхила, Гесиода, Софокла, Вергилия – и прочих по списку, – а также испытывает «радостную сладость благодарного понимания» высокой морицыной поэзии.

Впрочем, пересказать нельзя – словами. («Огнем, только огнем!», Волк) Вот сволочь…

Мало того. Как сообщили мне Емельяновы служки, этот Ваш Чупринин 6 лет тому дочь свою назвал в честь Морица-Макбета – Юнной, и все еноты задрали хвосты, доложив

Вот гнида…

Ну, что в поэзии этот раб понимать не может, – про то знаете и Вы сами. Бить шваброй мокрой надобно этого Вашего Чупринина.

Зря Вы считаете, что Волк умнее муравья!

Ваш Мсрн-2».

* * *

«7 июля1979 г.

Ну, Волк, веду бесплодную борьбу – за жизнь. Позвонила вепсу Сохатому [138]и говорю, что уж по всем законам советским должен бы он пойти тут навстречу – заключить договор.

Ахает и обещает «постараться».

Ответ мой в дискуссию действительно идет. Жаль мне, что так краток и обкусан он со всех сторон – гранки не нравятся мне.

И не потому дубинноголовый Емельян [139]печатает его, что он – вепс, или что Вы просили, или что у меня настойчивости было много непомерно, а вот почему:

журнал столь ЕНОТСКИЙ, что сам Чаковский мог бы поучиться!

В 6-м, «пушкинском» № о Пушкине судачит сам Струфиан.

И вообще – глазам больно читать, ушам – слышать.

Ну, и в столь енотском журнале просто нельзя, и именно для маскировки енотства, не дать раз в 1,5 – 2 года несколько строк вепсьих. Вот почему доблестный Емельян согласился, изгадив мой текст и измытарив так меня, извините за выражение – инвалида труда!..

Ищу год стажа. Он-то у меня был, но нет трудовой книжки и не знаю, где, ничего не помню. Вот беда!

И вот что интересно: этот Ваш Чупринин, Волк, подобно тому, как, расхваливая Струфиана, умилялся струфианьими «думами» в виду «третьего тысячелетья», – здесь упивается очень енотским морицыным сочиненьем: «моя душа – мой маленький народ, забывший ради песен (!) скотоводство, – и бортничество, пахнущее воском», и т. д. (Все труды т. е. забывший, ибо – паразит…)

Надо бить этого енотовидного подхалима!»

* * *

«26 января 1980 г.

Дорогой Волк!

Я искренне благодарна Вам за Ваши хлопоты последних дней.

И я чувствую себя виноватой, что они, такие большие, не увенчались успехом.

Я очень благодарна.

Но вместе с тем я, к сожалению, вижу, что мои неудачи вызывают у Вас не столько сочувствие, сколько раздражение.

Это, конечно, объяснимо – даже и с точки зрения Вашего самолюбия.

И все-таки я опасаюсь, Вы ведете наши отношения к той форме, которую придется (когда-нибудь – м. б., скоро) выразить словами: «сытый голодному не товарищ».

(Я подумала об этой поговорке – как она умна и непереставляема в словах. Так, не скажешь: голодный – сытому не товарищ. П.ч. запросто товарищем может быть! Невозможности для него отнюдь нет: ценности в сытости (самой) не видит, а что помочь надо, например, – легко понимает.)

Мне это жаль.

У меня мало самолюбия – я борюсь с ним (давно и всегда), п. ч. оно очень часто такая помеха достоинству, гордости, что и слов нет.

А Вы носитесь с ним иногда, как с писаной торбой.

На языке христиан (в коих не числюсь) это недоброе, самолюбивое Ваше добро зовется безблагодатным.

(Потому и благодарят за него, обстоятельно обычно благодарят – чтоб компенсировать безблагодатностъ.)

Это все относится к области непростоты, нехудожественности в жизни.

Я не могу нехудожественности и непростоты, но я устала писать Вам звериные, медвежьи и муравьиные и прочие, естественные, письма, п. ч. с Вами все трудней играть. Вы, в сущности, не любите или почти не умеете играть…