Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Как это ни странно, но об искусстве мы за все эти годы беседовали не очень-то часто. «Ну он это просто понимает, и все», – говорил Эдик, когда его спрашивали о наших отношениях. Когда же я собрался написать про него небольшую монографию, он дал мне все нужные материалы, но при этом сказал, что про его искусство я должен писать сам и что он не хочет мне ничего указывать.

Только когда я спустя несколько лет, наконец отозвавшись на давнее приглашение Эдика, навестил его в Тарусе, я действительно смог понять всю глубину его мышления и его живописи. Там он был в согласии с самим собой, в единении со своим прошлым, с природой и с тем, чего вообще давно уже не существовало на свете. Вот поэтому та картина, что висит у меня в гостиной и которую я описал вначале, так мне важна. Ни в одной другой картине Эдик не смог так четко совместить оба полюса своей жизни, которые он интеллектуально и творчески прорабатывал в своем искусстве.

В Тарусе он уже практически не мог выходить из дома. Но все-таки, когда нас пригласили на представление театра под открытым небом, Эдик пришел и сидел в первом ряду. Старые друзья подходили к нему, чтобы поздороваться. Он опять был центром события, но, в отличие от Парижа, здесь он радовался этому вниманию, то была любовь друзей и старых товарищей, и здесь он чувствовал себя хорошо и уютно.

Вскоре после этого, в Париже, Эдик так серьезно заболел, вернее, его давняя болезнь вспыхнула с такой силой, что возможными стали только короткие визиты. При этом он терпеть не мог обсуждать свою болезнь. По телефону, на вопрос о самочувствии, он упрямо давал привычный ответ: «Ничего, все нормально», даже когда по голосу явно было слышно, что состояние у него совсем другое.

Я увидел его в последний раз уже мертвого, лежащего в открытом гробу, как это полагается по русской традиции. Он показался мне еще меньше, изящнее и более хрупким, чем я помнил его при жизни. Мой друг ушел безвозвратно, но воспоминания о нем надежно хранятся, и не только в его картинах. Они такие же яркие и живые, как будто мы только что расстались после обеда в одном из его любимых кафе на Монпарнасе. «Пока, друг мой, до скорой встречи», – говорил он мне каждый раз, но в последние месяцы меня уже давило недоброе предчувствие, что следующей встречи может больше не быть. Ушел замечательный друг, большой художник и чистая душа.

Перевод Элизабет Куль

В 50-х, близким другом моим в Архитектурном институте был Миша Аникст (теперь Михаил или даже Майкл – талантливейший и знаменитый дизайнер книг в Лондоне, но по-прежнему, по существу, архитектор).

Тогда, давным-давно, каждым летом и зимними каникулами молодой Миша ездил отдыхать в Тарусу, где останавливался у своего друга Мики Голышева.

Таруса, находящаяся за 100-м километром от Москвы, была знаменита многими героями высокой поэзии, литературы, живописи и диссидентства. Среди друзей Мики и Миши и их родителей была семья поэта и художника Аркадия Акимовича Штейнберга и его сына Эдуарда – Эдика.

Приезжая в Москву, Миша рассказывал о Тарусе, но больше всего об Эдуарде Штейнберге, о том, как тот учится свободной живописи у своего отца и у лагерного друга отца Бориса Свешникова – замечательного графика. Миша рассказывал и о работах Оскара Рабина. Особенно мне запомнился рассказ о натюрморте с большой бутылкой водки с грязной этикеткой и надписью «ВОДКА». Еще более потрясающим был рассказ о картине с громадным несоветским непаспортом Нерабина, неродившегося и так далее. Я представлял себе университеты, или «вхутемасы», Эдуарда Штейнберга. Это все конец 50-х и 60-е годы.

Году в 1965-м мы с Мишей в Рузе познакомились с шикарным Юрой Куперманом, который привел нас на долгожданную ими выставку молодых художников Москвы на Кузнецкий Мост (внизу), где я впервые увидел картины Эдуарда Аркадьевича – Эдика Штейнберга. Это была живопись – холсты довольно большого размера (так метр двадцать на полтора метра) с густо положенным мастихином маслом самых светлых, но разных оттенков белого. Картины были и вертикальные, и лежачие, и на них были «изображены» огромные мертвые птицы. Понять, что это птицы, можно было только по подписям. Это больше напоминало абстракции. Нам с Аникстом, хорошо информированным, эти холсты чем-то напоминали француза Николя де Сталя. Штейнберг того времени понравился чрезвычайно.

Другой институтский друг Саша Великанов, знакомый тогда со всей «современной» художественно-поэтическо-артистической Москвой, году в 64-м позвал меня в гости на улицу Красина, на квартиру великого героя, художника и диссидента (собственно, уже отсидента) Москвы, эстонца Юло Соостера. Он со своей тоже лагерной женой Лидой устраивал среды или пятницы, когда приглашались гости смотреть живопись Юло и разговаривать о политических тонкостях и гадостях, пить чай и водку.

Там мы с Великановым встречаемся с группой гостей-художников, среди которых были уже известные и уважаемые мною отец и сын Штейнберги, Олег Целков, еще театральный, и Миша Гробман. Вечер был в маленькой гостиной, где Лида пыталась нас всех угощать. Аркадий Акимович и отчасти Эдик и Гробман читали вслух большой ядовито-зеленый заграничный том Мандельштама с золотым силуэтом на переплете. Кстати, на стене висел великолепный средневековый, фантастический замок-город старшего Штейнберга – подарок хозяину. Соостер сначала показывал только свои знаменитые разные «яйца» – картины. «Я художник–естественник», – говорил он про себя. Но потом все-таки стал вынимать папки с бесконечным количеством графики, сделанной незнакомыми нам тогда изографами самой разной толщины. Это было великолепно и незабываемо дадаистично и сюрреалистично. Мелькали цитаты из Макса Эрнста.

А мы с Целковым и Эдиком Штейнбергом бегали за колбасой и водкой. Продмаг был на углу Красина и Садовой. С Эдиком нам пришлось бегать даже два раза – не хватило водки. Ранней зимой он был одет в старый ватник на теплой тельняшке и кирзовые сапоги, голенища которых были завернуты отворотами, чтобы не натирало под коленями, и шапку с расхлябанными ушами. На сапогах, на отворотах, тоже болтались ушки, за которые надо натягивать сапоги. Но у Эдика ноги вместе со штанами были не толстые и болтались в голенищах. Вообще у него вид был довольно даже блатной. Это было, как я уже упомянул, году в 64-м.

Хотя выпили много и несмотря на некоторую агрессивность поэтического Гробмана, и напор, и желание Целкова показывать свои эскизы театральных костюмов, вечер закончился мирно, без драки. Все же его героями остались Юло Соостер и Лида. И я познакомился с интересующим меня Эдуардом Штейнбергом. Он выглядел хулиганом и даже, в отличие от Гробмана, не представлялся интеллектуалом.