Ли Бо - Дух старины

В граде Ин пришелец запел «Белые снега», [135] Сюжет стихотворения заимствован из оды «Сун Юй отвечает чускому князю на вопрос» (см. Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева, М. 1958, с 44–45), где говорится о певце, который в Ин, столице княжества Чу периода Чуньцю (770–476 гг. до н. э.) и Чжаньго (403–221 гг. до н. э.) на территории совр. пров. Хубэй, пел простенькую песенку о деревенском жителе из местности Ба (этим названием до сих пор в просторечии именуют провинцию Сычуань), и слушатели охотно подтягивали, а когда он запел эстетически более сложные песни (« Белые снега »), в толпе не нашлось никого, кто бы воспринял их; Ли Бо выстроил сюжет в обратном порядке (от сложного к простому), стихотворение передает горечь поэта от неприятия массовым читателем высокой поэзии
Замирая, звуки улетали в синее небо.
Напрасно он пел эту песню —
Кто в мире сможет ее подтянуть?
А запел песню «Деревенщина из Ба»,
Подтягивал и тысяч и человек.
Помолчу, о чем тут говорить? [136] О чем тут говорить — в этой строке помимо прямого смысла звучит еще и горький подтекст — «как это соответствует Дао?»
Вздохну — лишь хлад один.

Воды реки Цинь прощаются с горой Лун, [137] Гора Лун — находится между совр. провинциями Шэньси и Ганьсу, по ее склонам стекает река Цинь , а у подножия в древности располагалась Западная застава; эту гору часто вспоминали поэты («Поток струится с Лун-горы, / И звук теряется в тумане. / Вижу вдали реку Цинь, / Тоска сжимает сердце» — из народной песни, помещенной в сборнике «Юэфу»).
Тяжко вздыхая и ропща.
Кони варваров привязаны к снегам севера,
Где они скачут-топочут, долго ржут.
Такие чувства задевают мое сердце,
В своем далеке лелею мысли о возвращении [в горы].
Вчера следил за полетом осеннего мотылька, [138] Мотылек — здесь это философическое наблюдение над природными явлениями ассоциативно связано с фактами личной жизни поэта — осенью 742 г. он полным надежд «мотыльком» прибыл в столицу по зову императора, а весной 744 г. уже собрался уезжать, осознав неосуществимость своих замыслов государственного служения.
Сегодня вижу рождение весеннего шелкопряда.
Нежные туты выпускают листы,
На пышных ивах завязываются почки.
Стремительно убегают прочь текучие воды,
Трепещет сердце скитальца, как флаги. [139] Возможно, имеются в виду флаги похоронной процессии; в поэзии это образ тревоги на душе.
Смахну слезу и возвращусь к себе,
Когда же утихнет моя печаль?

Осенние росы белы, как нефрит,
Слой за слоем ложатся на зелень во дворе.
Я выхожу и вдруг замечаю это,
Рано наступили холода, печально, что время спешит.
Жизнь человека — что птица, мелькнувшая мимо глаз,
Зачем же еще себя обуздывать?
Сколь глуп был Цзин-гун,
Когда на Воловьей горе лил слезы! [140] Цзин-гун — правитель царства Ци (547–490 гг. до н. э.), персонаж притчи Ле-цзы из главы «Сила и судьба», сетовал на неизбежность ухода из этого прекрасного мира и на Воловьей горе (около совр. г. Цзыбо в пров. Шаньдун) был пристыжен советником Яньцзы, который напомнил ему, что только череда поколений возвела Цзин-гуна на престол, в противном случае его занимали бы достойные правители древности, а Цзин-гуну осталось бы лишь быть простым пахарем.
Все страдают, не ведая удовлетворения,
Поднимутся на гору Лун — и тут же начинают мечтать о Шу. [141] Поднимутся на гору Лун — и тут же начинают мечтать о Шу — распространенный образ недовольства тем, что имеешь, в ряде изданий вместо «поднимутся» ( дэн ) стоит «обретут» ( дэ ).
Сердца людей — что волны,
А тропы жизни извилисты.
Тридцать шесть тысяч дней
Ночь за ночью надо ходить со свечой. [142] Ночь за ночью надо ходить со свечой — выражение из поэтического цикла ханьской эпохи «Девятнадцать древних стихотворений» (№ 15) «День короток, горькая ночь длинна, / Как же не бродить со свечой в руке?», чуть переиначенное Ли Бо.

Большие кареты вздымают пыль,
В полдень тьма скрывает межи между полями.
У вельмож много злата,
Возводят хоромы до облаков.
Встретишь на дороге того, кто устраивает петушиные бои: [143] Петушиные бои — излюбленная забава императора Сюаньцзуна, который одаривал чинами и дворцами устраивавших такие бои вельмож (их иронично именовали «петушиными парнями» — цзи тун ); в то время ходила присказка «Родишь сына — не учи его грамоте, петушиные бои да собачья потеха (вар. — “конские скачки”) куда как нужней».
Карета и одежды пугающе нарядны,
Дыхание уносится к радужному свечению,
И все прохожие шарахаются в испуге.
В мире уже нет почтенного старца, промывавшего уши, [144] Старец, промывавший уши — Сюй Ю, отшельник, которого властитель пригласил на службу, а он счел это оскорбляющим его предложением и пошел к реке «промыть уши». Это выражение стало образом честности и неподкупности, кочующим по поэтическим страницам.
Кому дано распознать, кто Яо, [145] Яо — «идеальный правитель» древности (обычно выступает в паре Яо-Шунь). а кто Чжи? [146] Чжи — лихой человек легендарных времен «Вёсен и осеней».

Мир и Дао все больше утрачивают друг друга, [147] Мир и Дао все больше утрачивают друг друга — выражение, слегка переиначивающее слова из трактата Чжуан-цзы («Мир потерял путь, а путь покинул мир», гл. 16), которыми характеризуется падение нравов в современном мире.
Нравы дурнеют, отдаляясь от чистого истока.
Больше не рвут сочных цветов коричного древа, [148] Коричное древо — метоним луны (по легенде, это дерево растет на луне); здесь читается противопоставление небесного (высокого) и земного (низкого).
А напротив, селятся у гнилых корней.
Поэтому персикам и сливам [149] Персики и сливы — помимо прямого, это выражение имеет еще и переносное значение — мудрецы и их ученики, последователи, «молчание» здесь означает уход в отшельничество, «деяние недеянием», это форма осуществления учения о Дао («Совершенномудрый правит службу недеяния, ведет учение без слов» — «Дао дэ цзин», § 2, пер. А. Е. Лукьянова).
Остается раскрывать цветы молча.
Взлеты и падения происходят веленьем Неба,
А все живое суетится, бьется, летит, бежит.
Последую за Гуанчэн-цзы, [150] Гуанчэн-цзы — один из восьми изначальных даосских святых; в своем первичном земном бытии жил в г. Гуанчэн (Гуанчэн чэн) и служил военачальником у мифического Первопредка Хуан-ди (Желтого императора), а затем уединился в отшельническом гроте, на вопрос Хуан-ди о путях постижения Дао он ответил, что это неосязаемый процесс освобождения от форм, завершающийся уходом в Вечность.
Уйду через Врата Неисчерпаемости. [151] Врата Неисчерпаемости ( уцюн мэнь ) открывают путь в беспредельность («если глазам нечего будет видеть, ушам нечего слышать, сердцу нечего познавать, твоя душа сохранит твое тело, и тело проживет долго. Я тысячу двести лет соблюдаю себя, и тело мое не одряхлело. Из тех, кто обрел мой путь, лучшие стали предками, а худшие — царями Я покину тебя и пройду во врата бесконечности, чтобы странствовать в беспредельных просторах. Я сольюсь с лучами солнца и луны, соединюсь в вечности с небом и землей» — из монолога этого святого в трактате «Чжуан-цзы», гл. 11, пер Л. Д. Позднеевой; имя святого в этой работе переводится как «Всеобъемлющий Совершенный»).