Лев Маляков - Заряна-печальница

И довелось посмеяться:
Фильке раздроблена кость.
Но матерям отдуваться
За малолеток пришлось.

Поняли:
Волчьи капканы
Надо сберечь про запас.
Слово с тех пор
  «партизаны»
Стало священным для нас.

В пади Сорокина бора,
В топи Соколичьих мхов
Нас проводили просторы
Под переклик петухов.

Шли по родимому полю,
Взяв его силу и страсть,
Чтоб усмехаться от боли,
Чтобы без крика упасть.

Волю неслыханной болью
Мы закалили, как меч.
Ради родимого поля
Можно ли сердце беречь?!

Можно ль тому удивляться,
Что мы вернулись опять?
Поле кричало нам:
«Братцы!» —
Руки тянуло обнять.

Во моем во полюшке —
Ни тропки, ни пути.
Трын-травою поле заросло,
Затянуло дымом,
Снегом занесло.

Стелются в нем жухлые кусты
Да стоит березонька,
А под ней—
Кресты!..

Я в том поле уцелел едва, —
Пожалела малого
Матросская братва:

Насмерть, до последнего,
Встали у ракит…
Красным цветом полюшко
До сих пор горит.

О время, время!
Плачут соловьи,
А в о роны восторженно кричат…
Мне до сих пор
Грозят глаза твои
И душит по ночам
Сожженья чад.

Я видел сам:
Каратели в гумно
Людей швыряли,
Как поленья в печь…
Я сам — живой,
Но душу все равно
Мне от того сожженья
Не сберечь,

Огонь пылает с четырех сторон.
Вокруг солдаты
Курят не спеша.
А я в траве.
Горит моя душа,
И не сдержать никак
Проклятья стон.
Душа горит!
И через двадцать лет
Тревожат рощу плачем соловьи.
О время, время,
Мне дымы твои
И ныне заволакивают свет!

Людно и цветасто на вокзале…
Недругов
Не так у нас встречали.

Нашенское «милости прошу»
Ихнее «гут морген» заглушает.
Только я с поклоном не спешу,
Что-то мне под ложечкой мешает.

Из Германии гостей
Экскурсовод
Провожал глазеть на стены-кручи.
А в глазах моих
Былого тучи
Поднимались,
Кр о я небосвод.

Я стоял
И в прошлое глядел:
Над Псковой
Молчали грозно башни,
Давний день,
Как будто день вчерашний,
Болью незабытою гудел.

Юнкерсов кресты
Опять в глазах,
Кажется, земля насквозь пробита
Бомбами.
Земля моя в слезах,
Кровью нашей русскою
Залита.

И не кто-нибудь — отец,
Отец
У стены под дулом автомата.
Без промашки
Бьет в упор свинец,
Смерть-свинец немецкого солдата…

Я ни в чём туристов не виню,
Их тогда и не было на свете.
За отцов
Не отвечают дети.
Но и память
Не предашь огню!

С годами тяжелее ноша
И осторожнее шаги.
Не скроет ямину пороша,
В тени не спрячутся враги.

Смотрю я ближе,
Вижу дальше,
Не ослепит и яркий свет.
Я не лечу,
Как глупый вальдшнеп,
С открытым сердцем под дуплет.

Мне прозевать зарю —
Потеря,
Как летом полю —
Суховей.
Я, время на минуты меря,
Ничуть не становлюсь скупей.

И мера радости иная,
И горя мера уж не та.
Но Русь
Ржаная и стальная
Не канет в прошлые лет а .

Иные у нее орбиты,
Но взлет ее у той межи,
Где у печальницы-ракиты,
Навылет пулями пробиты,
Солдаты держат рубежи.

Сюда слетались
Не впервые
Драчливые тетерева.
Им сосны нравились кривые
И прошлогодняя трава.

Слетались затемно,
Сходились
И славили весну и высь.
И сотней зорь они светились
И, как положено, —
Дрались.

Крыло в крыло —
Сшибались гулко,
Раскинув радугой хвосты…
И никла дедовская «тулка»,
Не смея тронуть красоты.

От света сказочного пьяный,
Сосновый покидаю кров,
И в честь меня
Дает поляна
Стозвонный залп тетеревов!

Давным-давно
Он бродит в одиночку,
Беду и радость
Делит сам с собой,
Осин промерзлых
Горестные почки
Жует неспешно замшевой губой.

У ельника в затишке
Греет тело
На предвесеннем солнышке скупом.
Но изморозь,
Что по хребту осела,
Не растопить и мартовским теплом.

И даже к шуму
Вовсе равнодушен:
Не слышит потревоженных сорок,
И грохота машинного дорог.
Он лишь безмолвью ельника
Послушен.

Стоит, жует…
И всё же сила сока,
Что бродит тайно в почках молодых,
Ударила по жилам
Жарким током
И заискрилась на боках крутых.

И вздрогнул лес
От радостного грома.
Пропала белка молнией в снегах.
Весенний зов,
Как солнышко, весомо
Сохатый нес
На вскинутых рогах.

Срывает листья
Осенний ветер,
Мечутся, рыжие, на планете.
В метелице знобкой
Такая тревога!..
Прилягу устало
У доброго стога.

Прилягу,
Озябшую спину согрею.
А листья куда-то —
Скорее, скорее…
Вот-вот закричат беспокойно,
Как птицы,
Над полем продрогшим
Начнут табуниться.

Но листья — не птицы,
Не сбиться им в стаи.
Куражится ветер,
Бездомных взметая.

А рыжим —
К земле бы холодной щекою,
Окутать огромную
Желтой тоскою!

И хочешь не хочешь,
И надо ль не надо —
Вбираешь душой
Маяту листопада.

Он жил, как все,
Законом стаи:
Бездумно шел за вожаком,
То к тучам весело взмывая
С гусиным звонким косяком,
То из-за туч,
Крыла смыкая,
Скользил за дальний косогор…
Гуляла,
Пела в небе стая,
И в сердце ликовал простор!

Ему бы петь и мчать бездумно,
Как прежде,
Вторить вожаку,
Когда бы там,
  внизу,
  не гумна
И не ударил гром в строку!