Николай Векшин - Миллениум-мифы (сборник)

Всё говорит о жизни в Новый год.
Красавицы украшены румянцем.
Копает крот свой зимний огород.
И стих родился вроде как из пальца.

Чё-то горестно мне от терзаний сомнений.
Амфибрахий? Он так многолик!
Заменивши хорей, бродит ямб по арене.
Не коверкайте русский язык!

Затерзался, метаясь, я в ветре сомнений.
Словно обруч, зажался в тиски.
Наследить так охота для всех поколений!
И пишу я усердно стихи.

Луна была обнажена.
Молясь, я тоже обнажилась.
О, взгляд из тёмного окна!
Я от него аж возбудилась.

С солью японских бисквитов
Рвутся в финале аккорды.
Губы – как джем Нефертити.
Так раздираются строфы.

Соблазнять обнаженностью лето,
Лицедействовать с риском – ништяк.
И свой стих сочинить с птичкой смело
Может в розах шипов Вонтер Лак.

Когда фортуна на снегу уж слишком сильно окосела,
Слезинки капали в звезду никчёмно, вычурно, без дела.
Мольба проснулась в поздний час обрывков песен в осень грусти.
Шагал к закату, как диктат, пиит – весь блеклый и взгрустнувший.

В приплясах ряженой любви
Луна, рыданья, соловьи…

Себя раскрашу: перья, пух,
Свой клюв и крылья, даже глазки!
И так Сихиру удивлю,
Что пародист воскликнет: сказки!

На токовищах глохли глухари,
В любви экстазе самок призывая.
Охотники на зов тотчас пришли.
И всех убили. Жизнь – она такая…

Я не Бог. Но мог бы быть:
Создавая женщину,
Так девицу вдохновить,
Чтобы без затрещины.

Скрипит перо. И мысли стонут.
И рифма гнётся под душой.
Туда, куда Россия тонет,
Поэт вступил своей ногой.

А глаза у неё, как у кошки.
И красивые крепкие ножки.
Мушкетёры её обожали.
Но казнили. Потом закопали.

Я твой непостоянный ураган.
Я твой большой-большой мужчина.
Горячим ветром наполняя океан,
В тебя я утром дуну без причины.

Вино, молоко, сладкий мёд и шафран.
Такая микстура полезна.
Любовь запретить никому я не дам!
Возьми моё сердце, любезный!

Кто не даёт любви поблажки,
С ослом играя в поддавки,
Тот оборвет листки ромашки,
Роман сведя на лепестки.

Так не хочется быть распятою!
В ад большая, похоже, очередь.
Ох, любовь! Довела проклятая!
Погрешу-ка до третьей дочери.

Написано убийственно
И рифмосвойствосвойственно,
А также трынтравинственно
И малость офигойственно.

Мужа забросив, пишу сценарий.
Петлю набросив себе на шею,
Я запускаю воздушный шарик.
Съела конфетку и – хорошею.

Мне б снова получить любви кредит.
Но кончился лирический лимит.

Почему же бойцы Стихиры
Не протянут друг другу ноги?
Потому что их перья сиры,
А умы в бардаке и убоги.

Читая стихотворный лепет,
Себе я темечко чешу.
Зимой морозной это греет.
Шутя пародией хрустю.

Последний снег врастает и скользит.
И я скольжу по скользкому по снегу.
Вот стих мой – тот нисколько не скользит.
Февраль и март скользят. Ведь очень много снега.

Мартовский снег
Весь в следах от кошачьих какашек.
В марте ведь кошек бывает так много бродячих!
Встану в тоске. Выпью мёд на снегу из сосуда.
И победю всю погоду, тоску и простуду!

Рожать – то женская стезя,
Проложенная доброй Евой.
И нам свернуть с неё нельзя.
Рожаешь, значит – королева!

Налив себе, я на траве
Дрова стаканом запиваю.
Быть трезвым – это не по мне.
В похмелье пьяно оживаю.

Искатели неба, любители граций!
Меня ты отыщешь средь пуль и причастий.
Беспечно пишу я, ветрами гонимый.
Ребристо мой стих небесами не клинит.

Свеча не жжет щеку, как приговор врача.
Пишу я канитель. В постели – горяча.
Томлюсь я и молюсь, под звёздами урча.
Прибью я рифмой мышь, по клавишам стуча.

Я слово «пестрядинный» засунула в смотрины.
Шифоны граммофонов на крылышки сложив,
Медунце-пестрядинно лечу я к алладинам.
О, тело моё тело! Я – медуничный взрыв!

Зарифмую стих весенний
С криком стаи журавлей.
Ах, весна не срок осенний.
Между строк и – в бирюзень!

Я не хочу быть как фишка рулетки.
Свечки сгорают – я быстренько в койку.
Чью бы пометить в огне яйцеклетку?
Жизнь это пепел, а шарик мой – пробный.

И тогда уйду в другие я места,
Чтобы там найти приятные уста.

Журчит ручей.
Душа струной звучит.
Чем мы старей,
Тем тело не звончит.

Если черти за душу цепляются,
То мужчина – подлец и бандит.
Ну, а женщина – ангел; и мается;
Иногда на Стихире сидит.

Глядя в комп, я вижу звёзды.
И моргаю, сам не рад.
Утро встречу так, что звёзды
Звезданутся об закат.

Нам очень больно, невыносимо:
Мы жизнь проводим в чужих объятьях!
В объятьях стонем, как Хиросима.
Мы для объятий снимаем платья.

Я о любви писать хотела.
Онегин, милый адресат!
Но тело очень захотело.
И перестала я писать.

На стене стучат часы.
Клацает тарелка.
Но кусочек колбасы
Не висит на стенке.

Леса макушками сопят.
А телу хочется опят.
Как отраженье миража,
Стреляют в дурости глаза.

Боюсь вождей, боюсь обмана,
Друзей, поэтов… – всех боюсь!
Еще – разлук, любви, тумана…
Лишь только слёз я не боюсь.

В апреле так хорош апрель!
В апреле я совсем взопрел.

Отласкаются ветром околицы,
Отрыдаются красны девицы.
Что-то в оттепель не здоровится.
И горячечно птичке хнычется.

Зачем журавли прилетели?
Наверно, на форум они
Слетелись в любви апогее,
Прицелившись в геев любви.