Андрей Посняков - Вандал (сборник)

– А скажи-ка, друже, у кого ты купил этот плащ?

– У купцов из Остии, – Гислольд пожал плечами и улыбнулся. – Что, действительно, славный плащ, хевдинг?

– Да уж… недешевый! А откуда ты знаешь, что те торговцы из Остии?

– Так они сами сказали.

– А… они еще там?

– Нет, конечно, ушли. Сказали – им завтра поутру в путь.

Ага…

Саша задумался: значит, корабль этих торговцев тоже сейчас стоит где-то в гавани… Только попробуй его найди. Разве что заглянуть в портовые книги… Или…

Рассеянный взгляд хевдинга скользнул по бродившим по причалу матросам, торговцам, носильщикам. Двое мальчишек сидели совсем рядом, свесив в воду босые ноги, и что-то громко обсуждали, то и дело смеясь.

– Эй, парни! – свесившись с фальшборта, молодой человек щелкнул пальцами. – Хотите денарий?

Мальчишки заинтересованно переглянулись:

– Хотим два!

– Ловите пока один… Оп!

Маленький серебряный кружочек, описав крутую дугу, скрылся в ладони одного из парнишек.

– А второй? – тут же поинтересовался другой.

– А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой? – засмеялся хевдинг. – Второй еще заработать надо.

– А что делать-то?

– Знаете, где стоит судно из Остии?

– Ха! Из Остии! – один из мальчишек ловко сплюнул через выбитый зуб. – Да тут таких много.

– То судно, что собирается утром отчалить… Гислольд, повернись-ка… Видите плащ?

– Ага… Красивый, со львами.

– Найдите, кто его продал – они из Остии, спросите – нет ли у них еще таких же, и откуда они вообще его взяли. Очень уж необычный плащ… мне очень понравился, хочу такой же купить… Ну, что встали? Бегите! Или не хотите заработать денарий?

– Хотим! Остия. Красный, с золотыми львами, плащ. Найдем! Спросим! Узнаем!

Парни весело засмеялись и сверкнули пятками – только этих сорванцов и видели!

– О, мой вождь! – торжественно произнес Гислольд…

– Только не говори, что хочешь мне подарить плащ, – Александр со смехом замахал руками. – Спасибо, конечно, но… Не в плаще тут дело, друг мой!

– Не в плаще? – юноша похлопал ресницами. – А в чем же?

Саше очень хотелось сказать: «будешь много знать, скоро состаришься», но сдержался, сделал над собой усилие, дабы не обижать почем зря верного своего человека.

– Носи спокойно свой плащ, дружище!

Мальчишки вернулись где-то через час и, судя по их довольным рожицам, что-то узнали. Вахтенный – Фредегар – позвал на палубу хевдинга.

– Эй, уважаемый! Давай наш денарий.

Саша лишь хохотнул – ну, гляньте-ка, люди добрые, на ходу подметки режут! Ишь, денарий им подавай, неизвестно еще – за что.

– А как за что? Мы же узнали. У купцов один такой плащ и был, с рисунком, ну, со львами то есть. А вот без львов еще парочка плащей остались – из той же ткани, красненьких, блестящих, крепких… Так что если ты, господин, пожелаешь…

– А откуда у них эти плащи, сказали?

– Говорят, купили на Римском форуме ткань, разрезали, прошили… Случайно такую ткань взяли, какой-то потерянный незнакомец продавал, они б еще сторговали, да больше этого продавца так и не видели.

– Как-как ты сказал? – быстро уточнил Александр. – Как они продавца называли? Потерянный?

– Именно так, господин! Говорят, ходил – косматый, оборванный, тощий и взгляд, как у сумасшедшего. Словно бы потерялся.

Кинув пацанам денежку, хевдинг в задумчивости закусил губу: а ведь точно – потерялся. Вернее сказать – затерялся. В бескрайних глубинах хроноса!

Что ж, вполне можно понять бедолагу. Саша вспомнил себя, Катю, профессора… Что может ощущать современный человек, вдруг оказавшись здесь, в этой жуткой эпохе? Не сразу, а через какое-то время – для каждого разное – когда первый шок пройдет, когда вера в невероятность происходящего сменится, наконец, осознанием всего безмерного ужаса правды. Именно такое ощущение и будет – потерянность. Саша и сам-то первое время ходил, словно пыльным мешком ударенный… правда, удар смягчила необходимость что-то предпринимать, чтобы хотя бы просто выжить. Он, Александр Иванович Петров, выжил. Выжила Катя, профессор, Луи с Нгоно. И похоже, все! Из многих десятков нелегальных иммигрантов, вытолкнутых в сию эпоху злой прихотью военных. Любой современный человек, будь он хоть самый раскрутой боец: боксер или десантник – неизбежно найдет в прошлом лишь свою скорую гибель. И лишь необыкновенное везение может ее ненадолго отсрочить… Или – чрезвычайно сильная воля. Как вот у Кати… Господи… милая…

Можно себе представить, что происходило в голове этого несчастного парапланериста, вдруг осознавшего – или до конца еще не осознавшего? – куда именно он угодил! Чужой, абсолютно чужой мир, чужие люди – не просто чужие – чуждые, как инопланетяне! Иначе выглядящие, ведущие совершенно иной образ жизни и, самое главное – иначе мыслящие, воспринимающие и объясняющие мир совершенно иначе. Для человека двадцать первого века здесь все непонятное, все чужое! Нет привычного – абсолютно ничего! А это страшно, когда исчезает привычное – привычный комфорт, привычный режим, привычные маршруты. Страшно – даже когда все это исчезает временно, и когда точно знаешь – что вскоре все опять вернется. И то… Почему молодые люди боятся служить в армии? Не только из-за дедовщины и прочего… Боятся, что – пускай, не надолго – исчезнет их привычный мир. Кстати, жители небольших городков и сел, успевшие пожить сами по себе, привыкают к таким изменениям куда легче, нежели избалованные мегаполисные барчуки, чей привычный мир со школы – с детского сада даже – по мере взросления практически не менялся. Просто раньше чадушко водили в детсад, потом – в школу, потом – в институт, на работу, – а в главном-то ничего не менялось! Та же насквозь привычная жизнь, насквозь привычное окружение, лишь изредка какие-то не особенно и значительные, перемены.

А тут вдруг – такое! И что значит для человека осознать, что его привычный мир рухнул, исчез во мраке времен, словно морок. Исчез, чтобы никогда больше не появиться! Да уж, тут станешь потерянным. Запросто можно с катушек сдвинуться. И уж тем более человек двадцать первого века для раннего средневековья не очень-то и подходит. Да что там для средневековья, даже и для предыдущего-то века – не очень. Ну, вот сравнить, две тысячи десятый год и тысяча девятьсот восьмидесятый. Казалось бы – и времени-то всего ничего прошло, а все уже иное! Привычки, мода, менталитет… образ жизни – все стремительно изменилось. Современный человек – по крайней мере, в центрах европеизированной цивилизации – привык, что власти и общество с ним носятся, как дурень с писаной торбой или курва с котелком, заботятся о нем, всячески оберегают: права человека, свободы и прочий там гуманизм. А в раннем-то средневековье ничего подобного нет! Вот ничегошеньки. И жизнь человечья – полушка, и права – только у сильного, а в одиночку или без покровительства не то что ничего не добиться, но и просто не выжить. В современном-то мире правило «вор должен сидеть в тюрьме» – и то оспаривается, а вот тут… тут все совсем иначе. И это – привычная для всех жизнь. Привычная грязь, отсутствие даже подобия гигиены и комфорта. И мысли, мысли… совершенно другие, совершенно не похожие на те, к каким привык человек века двадцатого. Здесь, в этом мире, невозможно стать своим! Вот хоть взять Сашу… Вроде бы – вождь, а все же… Все ж не такой как все, все же – странный. Не так себя ведет, не так, как положено хевдингу – не пьянствует дни напролет, никого не унижает, не бьет, не убивает – просто так, для порядку, чтоб место свое знали. Чувствовал, чувствовал Александр, как все с большим недоверием смотрят на него «верные дружинники», как все чаще шепчутся, обсуждают…