Андрей Бондаренко - Чукотский вестерн

Хороший вердикт, доходчивый и однозначный.

О носилках только мечтать оставалось.

Пришла Лёхина очередь – штаны с себя снимать. Порвали их на части, потом связали по-хитрому, получилось некое подобие конской упряжи. Обвязали Эйвэ, как получилось, поволокли по булыжникам и многочисленным лужам. Эстонец-то ничего, держался, только постанывал изредка да зубами скрипел.

А Лёхин значок с профилем Вождя Айна с гордой улыбкой себе на кухлянку прикрепила.

Ещё через час к лагерю подошли, то есть к тому месту, где он располагался когда-то.

Ветер северный подул, стало совсем холодно. Да и жрать после всех этих передряг ужасно хотелось, в животах уже урчало не по-детски.

В лагере царил настоящий разгром: грязи по щиколотку, бочки с бензином в беспорядке разбросаны по площадке, несколько досок из грязи торчали, больше – ничего.

Где же палатки, кухня полевая, станок буровой? Куда все люди подевались?

Прошёл Ник дальше, к склону, где кварцевая жила выходила на поверхность.

А нет никакого склона, равнина коричневая на его месте. Неосторожно шагнул вперёд – нога по колено провалилась в грязь, холодная жижа перелилась через край сапога.

Противно, холодно и мерзко, блин!

Пригляделся, а из этого коричневого месива торчит шпиндель бурового станка с зажатой в нём колонковой трубой. Рядом со станком лежала туша оленя – копытами вверх. Ещё дальше – несколько тел в армейской форме, лицами вниз. Вон чья-то спина в штатском пиджаке с мерзким чваканьем на поверхность вынырнула…

Плакать хотелось. От жалости к погибшим, от тоски бесконечной. От досады, наконец, чёрт побери!

Если это не поражение полное, тогда что?

Полное поражение, неоспоримое, окончательное, обжалованию не подлежащее.

Разгром натуральный.

Нет больше бурового станка, коронки с гохрановскими алмазами в грязи утонули, все карты геологические утрачены безвозвратно.

Какое такое золото? Придётся теперь стране без него как-то обходиться.

Как теперь Курчавому в глаза смотреть? Он на Ника так надеялся, так в него верил! А что, в конечном итоге, получилось? Позор один, фиаско гнусное, непростительное. Да и трибунала теперь не избежать.

Всех теперь к стенке поставят и шлёпнут, всех, Курчавого и Айну включая.

Оно и правильно, зачем свидетелей такой глупой коллизии в живых оставлять? Незачем! Кончить всех да и забыть об этой несуразности – на веки вечные.

Впрочем, можно патронов и не тратить, народное достояние, как-никак.

Вот, примерно так Ник и думал, окрестности в поисках чего полезного обходя. С находками было совсем не густо. Только кусок брезента нашёл – бывший тент, висевший раньше над складом – да эмалированную кастрюлю.

Остальные бойцы тоже были при делах. Сизый куском широкой доски площадку от грязи освобождал, старательно сгребая её во все стороны. Эйвэ в беспамятстве валялся, изредка в бреду матерясь на родном эстонском. Айна, изготовив из бывших Лёхиных штанов отдалённое подобие лассо, целенаправленно пыталась набросить петлю на заднюю ногу мёртвого оленя, лежащего в грязи рядом с утонувшим буровым станком.

– Лёша, командир! Идите ко мне. Надо помогать. Одной Айне не справиться, – радостно позвала девушка.

Больше часа промучились, выволакивая тяжеленную тушу на твёрдую землю. Непростое это дело – мёртвого оленя из грязевого болота тащить.

С момента окончания катаклизма часа три всего прошло, так что туша была ещё тёплой, даже кровь свернуться не успела.

Испачкались все – с головы до ног, последние трусы включая, в сапоги грязи начерпали вдоволь.

– Надо двигать к Палявааму, – предложил Ник. – Вдруг, избушка уцелела? А и не уцелела, так там хотя бы, на крайний случай, умыться можно.

– Точно, – поддержал его Лёха. – А ещё под избушкой, в леднике, с десяток хариусов должно лежать. Обязательно надо туда двигать, век свободы не видать…

Оленину пришлось есть сырой. Спичек не было, да и с сухими дровами наблюдались проблемы. У Айны подзорная труба уцелела, но солнце стыдливо пряталось где-то за облаками – не разжечь огня.

Мелко-мелко мясо нарезали, найденную Ником кастрюлю наполнили до краёв оленьей кровью. Берёшь кусочек мяса, в кровь макаешь да и глотаешь не жуя. Противно, конечно. Но деваться некуда, организму калории необходимы. Поэтому, пусть и через силу, но – глотай!

Эйвэ тоже смог выпить немного тёплой оленьей крови, сделал несколько полноценных глотков.

Из найденных досок и досочек смастерили носилки-волокуши, Эйвэ к ним крепко привязали. Айна себе за спину закрепила оленью ногу, первой пошла – с кастрюлей в руках. А что делать, воды-то нет, а пить хочется. Оленья кровь плохо жажду утоляет, но хоть немного – и то хорошо. Выбора всё равно не было.

Через четыре часа вышли к Палявааму. Потеплело у Ника на сердце – словно друга давнего встретил, верного и честного.

Река разлилась, до избушки сантиметров десять всего оставалось. Паляваам угрожающе гудел, плевался во все стороны кусками ржавой пены, неся к океану свои коричневые, на этот раз, воды.

В бушующих струях проносились ветки деревьев, вырванные с корнем ягодные кусты, трупы оленей, песцов, леммингов…

Вода! Можно пить – сколько захочешь! Добрёл до Паляваама, опустился на колени и пил, пил, пока живот не надулся гигантским барабаном.

Рядом с ним тяжело отдувались Лёха и Айна. Хотелось пить и пить, без всяческого перерыва, но свободного места в организмах уже не было…

– А мне? Мне тоже дайте попить! Прошу – воды! Вот же она, кружка, пусть и дырявая, – жалостливо попросил Эйвэ. – После этой крови оленьей дайте глоток воды. Умоляю – дайте!

Напрасно это он совсем. Просить – себя не уважать. Молчал бы, скорбные рожи корча, сами бы водички налили в его тару нехитрую.

А так Сизый сразу нужные выводы сделал, вспомнил всё полезное, чему успел научиться за время своего пребывания в славных рядах НКВД.

Как там принято «языков» в военное время допрашивать?

Вот, и решил Лёха воспользоваться полученными знаниями.

– Пить хочешь? – строго так спросил у эстонца. – Хрен тебе в рожу белобрысую. Вот, когда расскажешь, как всех нас продал козлам заграничным, тогда и дам глотнуть. А если не сознаешься, то и мучайся. Сдохнешь – невелика потеря. Если и помрёшь, то только из-за собственного упрямства…. Сознавайся, дурачок, если жить хочешь!