Герман Вук - Городской мальчик

После минутной тишины послышался приглушенный голос желтушного Эдди Бромберга:

– А нас не поймают?

– Не-а. Я тыщу раз так купался.

– Годится, я иду. Пошли, – громко сказал Ленни.

– Ладно, – тихонько отозвался Тед, – только не надо выпендриваться. Нечего орать во всю глотку.

– Как хочу, так и говорю, а если не нравится, иди сюда и попробуй заткнуть мне глотку.

– Ладно-ладно. Обидчивый какой. Кто еще пойдет?

Молчок.

Староста подождал, потом обратился к кругленькому бугорку на соседней койке:

– Генерал Помойкин, а ты как?

– А дядя Сид? Вот войдет в любую минуту и увидит, что нас нет. Что тогда?

– Не войдет. У них по средам собрание вожатых. А с первого собрания они вообще не расходятся раньше двенадцати. Говорю же, дело верное. Ну чего?

– Да хватит его уговаривать, – вмешался Ленни. – Этот сосунок все делает только по правилам.

– По каким еще правилам? – шепотом возмутился Герби. Ленни явно дал понять, что склонность к нарушению правил есть признак зрелости. – Заметано. Идем.

– Кто еще? – спросил Тед.

– Наверно, я сосунок. В первую неделю я в такие игры не играю, – сказал Эдди Бромберг.

Как только у одного мальчика достало мужества произнести это вслух, остальные наперебой зашептали: «И я. Я тоже. Нет уж, спасибочки, без меня» – и тому подобное. Выскажись Эдди чуть пораньше, Герби с радостью присоединился бы к мнению большинства, которое казалось ему разумным. Это Теду легко было наплевать на запрет: ему все равно, для него лагерь «Маниту» – как пожизненная каторга; и Ленни тоже – он вообще ничего не боится. А Герби считал эту затею отчаянной и нелепой. Но раз уж сболтнул, приходилось держать фасон. Он вылез из-под одеяла, вышел следом за неясными силуэтами Теда и Ленни из хижины и спустился под гору к воде.

От воды поднимался и клубился вокруг мостков сырой туман, такой густой и белый, что озера не было видно. Герби стоял у края мостков с двумя сообщниками и собирался с духом для прыжка в мутную белизну.

– Эй, генерал, – поддразнил его Тед, – в пижаме, что ли, поплывешь?

Герби смутился, обнаружив, что забыл снять пижаму. Ленни уже разделся. Тед после этих слов сбросил на мостки обернутое вокруг талии полотенце. Два коротких всплеска – и Герби остался один в молочной тишине, под полуприкрытым оком луны. Он снял пижаму, сонно подивился опрометчивости, с которой ввязался в это дурацкое, страшное приключение, зябко поежился от сырости и спрыгнул с мостков. Вода оказалась невообразимо теплой. Он осмелился сделать несколько шумных гребков, повеселел и начал чувствовать себя героем. Все, подумал он, надо стараться быть похожим на Ленни. У таких ребят совсем другая жизнь! Он лег на спину, подложил руки под голову и подмигнул луне.

– Ух ты, хорошо-то как! – крикнул он.

Вдруг Герби гулко врезался головой во что-то деревянное, луна пропала, и вокруг сомкнулась непроглядная тьма.

– Эй, генерал, утонул, что ли? – послышалось прямо над головой.

С перепугу Герби начал барахтаться, загребать руками и наконец приник к осклизлому, замшелому столбу. Оказывается, его отнесло течением под мостки. Голова раскалывалась, ничего не видно. Однако он взял себя в руки, крикнул: «Я в порядке» и осторожно, ощупью пробрался под мостками к лестнице, опущенной в воду. Там выплыл снова на свет и с дрожью в коленках вылез из воды по скользким ступенькам.

Тед резво, напористо обтирался полотенцем. Ленни, обнимая и похлопывая себя, пританцовывал на мостках.

– Генерал, ты тоже не взял полотенца? – спросил староста.

– Не-е, пижамой вытрусь.

Прикосновение тонкой бумажной ткани, осушающей его мокрое тело, было восхитительно, невзирая на жесткие пуговицы и швы. После купания воздух показался страшно холодным и промозглым.

– Ну как, «Пенни? – спросил он. – Дать тебе половину пижамы?

– Да кому нужны ваши обтирания? Собирайтесь, пошли скорей назад.

Герби мог бы поклясться, что услышал, как у Ленни стучат зубы, если бы не знал наверняка: у такого здоровяка подобное проявление слабости невозможно.

Но пока мальчики взбирались в гору, невозможное стало не только возможным, а просто-напросто очевидным. Ленни так барабанил зубами, что Тед, встревоженный шумом, заставил его прикрыть рот полотенцем. Когда они зашли в хижину, Ленни схватил сухое полотенце, яростно обтерся, потом нырнул под одеяло и свернулся клубком. Зубы у него больше не стучали, зато, пока Герби и Тед вполголоса хвастали перед другими ребятами, как они здорово искупались, Ленни не проронил ни слова. Герби подозревал, что атлет крепко стиснул зубы, чтобы не подмочить свою репутацию.

Наутро у Ленни поднялась температура – 102 о [5], и его положили в лазарет с диагнозом: простуда, начальная стадия гриппа. Пришлось незадачливому купальщику отложить план свержения Теда.

Наступило Четвертое июля, и лагерь полнился заманчивыми слухами о предстоящем вечернем фейерверке. Даже Тед нехотя признал, что на фейерверк дядя Гусь не скупится. Директор собственноручно запускал петарды с мостков на женской территории, а мальчики и девочки сидели на пологой лужайке в густых сумерках и смотрели. Дело в том, что все лето мистер Гаусс вертелся как белка в колесе: подглядывал-подслушивал, придирался, выкраивал гроши, подлизывался к родителям, – и этот карнавал огней был для него чуть ли не единственной отдушиной. И поскольку фейерверк доставлял столько детской радости сердцу измученного директора, тот всегда устраивал праздник на широкую ногу. Словом, это был его «фрап». И еще это был, пожалуй, единственный день в жизни лагеря, когда и директор, и дети получали обоюдное удовольствие. В остальные дни они злобно переглядывались, так сказать, через мешок денег, который поставили между ними родители и который сулил счастье обеим сторонам; причем всякий раз, как одна сторона запускала руку в мешок, другая – оставалась внакладе.

На закате Тринадцатая хижина, как и весь лагерь, пребывала в радостном предвкушении праздника, как вдруг грянул гром. В дверь домика просунулась бритая голова какого-то нахаленка, и тот сообщил, мол, врач велел передать, что они с медсестрой собираются идти на фейерверк, поэтому Тринадцатой хижине надлежит на это время выделить дежурного, который посидит с Ленни в лазарете. Мальчишки, само собой, разразились проклятиями, упреками, угрозами и бранью, – все это обрушилось на невинную голову дяди Сида. Раздавались клятвенные обещания не подчиняться новому произволу. Отсутствующего врача ругали на чем свет стоит. Наконец, шум стих, а вопрос, кому дежурить у Ленни, так и остался без ответа. Дядя Сид распорядился мудро, мол, решайте сами, велел Теду через пять минут доложить имя жертвы и улизнул из хижины.