Вильям Хайнесен - Избранное

Он вернулся к себе в кабинет.

За дело! Дело графа Оллендорфа! Каким образом предотвратить скандал? Можно ли его предотвратить? И если даже можно, кто даст гарантию, что в будущем он не устроит новых, еще более неприличных скандалов? Нельзя ли незаметно сбыть его с рук и каким образом?

Полицмейстер медленно и сосредоточенно растянулся на кожаном диване и углубился в свои мысли.

Вот так. А ведь в свое время какой радостной казалась перспектива заполучить к себе в дом этого графа. В этом было что то интересное и необычное. Что-то даже грандиозное. Амтман Эфферсё кичится своим министром по делам культов, судьи Поммеренке — своим дядей, профессором юриспруденции. Все это тоже необходимо учитывать, чтобы принять справедливое решение по делу Оллендорфа. Граф есть граф, он всегда останется графом. Да, Кронфельдт мог без всякого стеснения признаться себе, что радовался от души, получив тогда это письмо от старого графа Оллендорфа из Кронтофтегорда с просьбой… гм, с просьбой? Именно с просьбой, иначе не назовешь. Вот оно, письмо-то, полицмейстер вскочил и без труда нашел его в одном из многочисленных ящиков своего аккуратного стола:

Прослышал я недавно, что ты (коли мне позволена будет вольность по-прежнему быть с тобою на «ты») сделался большим человеком и поставлен ландфогтом над дальней страной. Поздравляю тебя, Эмануэль, я до глубины сердца рад, что ты так далеко пошел. Я-то, по чести сказать, и не знаю, что такое ландфогт, но звучит вроде как наместник, да ведь у меня всегда было предчувствие, что ты многого сумеешь достичь в сей юдоли скорби. Как, однако же, печально, что отец твой, наш горячо любимый садовник, бывший нам, детям, истинно преданным другом, равно как и твоя матушка, милейшая садовникова Метта, что эти старички, столь любезные моему сердцу, не дожили до такого счастья!

Да, сижу я, пишу тебе письмо и вспоминаю минувшие дни, помнишь, как мы с тобой играли в солдаты и разбойники и я еще всегда был разбойником, а ты всегда солдатом, или полицией, как мы это называли.

Но вот что, Эмануэль, раз уж речь зашла о разбойниках, у меня ведь к тебе серьезный разговор. Сын мой, Карл Эрик, — живая рана у меня в сердце, ничего путного из него не выходит, и не потому, что от природы он дурной человек, нет, он добрый, да вот беда, пристрастился к картам и вину и такое вытворяет, что скоро совсем меня в могилу сведет.

И я подумал, что если бы ты, который нынче наместником на самом краю света и, надо полагать, по-прежнему остался «полицией», — так вот, если бы Карл Эрик приехал туда к тебе, побыл бы какое-то время один и пришел в чувство в гаком месте, где едва ли существуют сколько-нибудь значительные соблазны, это бы, несомненно, оказало на него благотворное влияние. Он, по всей вероятности, и сам охотно на это согласится, ибо, как я уже сказал, по натуре он у меня славный и всегда полон тех самых благих намерений, которыми, говорят, дорога в ад вымощена. Господи, прости меня и помилуй.

Отпиши же мне и сообщи, как ты к этому относишься. Буду ждать с нетерпением. Бог тебя вознаградит, да и я тоже, можешь не сомневаться. Завтра он возвращается домой после крайне сомнительного времяпрепровождения в непотребном городе Копенгагене, бедный мой мальчик, и я заранее трепещу нашей встречи, поди, хорош приедет.

Итак, жду твоего ответа как можно скорее.

…Трогательное письмо, н-да. Полицмейстер бережно сложил его и засунул обратно в ящик.

Ну вот. А дальше что ж, они с Шарлоттой клюнули, и является этот Карл Эрик, этот негодяй.

Но вначале все шло как нельзя лучше. Он был само смиренство, он их совершенно очаровал и покорил своим «дядюшка Кронфельдт» и «тетушка Шарлотта». Знакомить его с кем-либо было одно удовольствие: молодой граф Оллендорф, сын моего доброго друга, придворного егермейстера.

И ей-богу, по всему казалось, что этот шалопутный сын остепенится и станет другим, достойным человеком. Он быстро оправился и приобрел вид настоящего здоровяка. Это Шарлотта, добрая душа — она приняла все так близко к сердцу, пичкала его яйцами, молоком и всевозможными лакомствами и вообще трогательно заботилась о нем. А когда он еще и обручился с дочерью пастора Шмерлинга, дородной, спокойной и рассудительной девицей, то они по своей наивности уверовали, что…

Ладно. Первые раз или два, когда он загулял и оказался в дурной компании… ну, думали, это незначительные, случайные рецидивы. Пока эта бестия мало-помалу не начала обнаруживать свое истинное лицо. Околачиваться среди отъявленных пьянчужек Овчинного Островка! Публично показываться в самой низкопробной компании! И наконец это последнее: по ночам регулярно наведываться к Черной Мире, простой бабе, дочери Плакальщицы, незаконной разумеется. Это граф-то! Караул! Человек, которого ввели в высшее общество, в лучшие дома города, которым искренне гордились. Человек, торжественно обручившийся со своей невестой!

И конца этому не видно. Уж раз показал свою изнанку, теперь она пойдет дальше выворачиваться. О, скандал, скандал!

Полицмейстер ерзал на своем диване. Он тер глаза кулаками, и на мгновение лицо его приняло по-детски надутое выражение. Разве не успел он уже почувствовать некоторое охлаждение со стороны амтманши? И разве не ощущается жестокая ирония в словах доктора Маникуса: «Ваш протеже этнограф».

Конечно, это довольно сомнительная выдумка — относительно якобы этнографических интересов Карла Эрика. К ней пришлось прибегнуть за неимением иного выхода. Не представлять же было графа своим знакомым как несчастного ссыльного растяпу. Этот вздор насчет этнографии, горячо одобренный и самим Карлом Эриком, был выдуман из человеколюбивых побуждений, исключительно.

Полицмейстер впал в уныние. Надо было отсоветовать придворному егермейстеру присылать его сюда. Но ведь хотелось сделать доброе дело.

Однако что же теперь? Как можно скорее отослать его обратно? Да, но как же с его помолвкой, допустимо ли вдруг расторгнуть ее? Можно бы, пожалуй, раскрыть карты перед фрекен Шмерлинг, да и дело с концом. Вообще разоблачить перед всеми эту бестию, и пусть катится на все четыре стороны. Скандал при этом все равно получится, однако же скандал менее шумный…

И однако же достаточно громкий скандал!

Протеже ландфогта Кронфельдта, граф, застигнут в постели у Черной Миры и выгнан вон, как нашкодившая собачонка!

И поделом бы ему, мерзавцу! Но как же тогда с собственной репутацией? Ведь начали бы докапываться, что и как, раскусили бы всю комедию, создали бы этакую потешную фигуру. «Дядюшка Кронфельдт», друг придворного егермейстера, был бы разжалован, превратившись в «сына садовника из Кронтофтегорда». И так далее… Амтман Эфферсё, сын врача, судья Поммеренке, отцу которого принадлежали знаменитые поммеренковские заводы… уж они бы повеселились, тихо и незлобиво. Почтмейстер тоже. Да аптекарь с женой. И доктор Маникус.