Карин Альвтеген - Эффект бабочки [litres]

– Ты знаешь, – начал он, – я хотел дождаться твоего окончания школы, но почему бы не сказать уже сейчас? Если ты опять планируешь на лето устроиться работать в больницу в Лонгбру, возьми, пожалуйста, отпуск в первую неделю июля. Билеты на поезд лежат там, в ящике. Мы отправимся с тобой вдвоем в путешествие. Я очень хочу показать тебе удивительную природу Лапландии.

Его слова так ошеломили меня, что я даже не сразу поняла, что испытываю радость. Меня захлестнули всякие разные мысли. Поехать в путешествие? Вдвоем с отцом? До того момента я не уезжала дальше Нючёпинга, где проживали бабушка с дедушкой.

– Мы сядем на ночной поезд, потом остановимся на несколько дней на турбазе в Абиску. Оттуда мы каждый день будем отправляться в пешие походы. Ты даже представить себе не можешь, как там красиво, в горах, божественно красиво.

Но мне казалось, что я вполне могу себе это представить. Впечатления отражались в отцовской мимике. Все предвкушение было сосредоточено в выражении его лица, которого прежде я у него не замечала. Он ведь всю жизнь читает книги и смотрит телепередачи о природе. А теперь хочет поделиться своим большим увлечением.

Со мной.

Сначала я онемела. Потом я была готова откусить себе язык, когда облекла свою благодарность в слова, убившие всякую радость:

– А как же мама? Разве она справится тут одна?

К папе вернулось прежнее выражение лица.

– Я позаботился об этом. Улла будет заглядывать и присматривать за ней.

И вот настал день окончания школы. Я купила белое платье и чувствовала себя вполне красивой. Студенческих фуражек у нас не было – они считались признаком снобизма и принадлежности к верхним слоям общества [18] С середины XIX века белые фуражки с козырьком считались отличительным знаком шведского студенчества. Постепенно они также превратились в символ окончания гимназии. . Одноклассники рыдали и клялись всеми святыми, что будут поддерживать связь друг с другом, я же воспринимала все происходящее как освобождение и радовалась возможности двигаться дальше.

Я первой из нашей родни закончила гимназию, и хотя никто этим не кичился, было видно, что папа очень мною гордится. Он был одет в костюм, а на школьном дворе компанию ему составили бабушка с дедушкой. Потом мы пошли в ресторан, и мне подарили часы. На десерт мы ели банановый сплит, а после посадили бабушку с дедушкой на поезд. Когда мы вернулись домой, мама была в постели. На моей подушке лежал конверт со ста кронами. И мятая открытка с текстом «Поздравляю с окончанием гимназии».

Месяц спустя нам с папой пришло время отправляться в путь. Поезд до Абиску шел почти сутки. Пока меня не одолела усталость, я смотрела в окно, где на протяжении 1300 километров в свете белой летней ночи простиралась Швеция. Города и леса, озера и поля. Я наблюдала, как меняются ландшафты и застройка. Пыталась представить себе, кто живет в этих домах и на хуторах. Меня манила к себе их неизвестная жизнь. Некоторые места вызывали у меня удивление: кому пришло в голову обосноваться именно здесь? Чем дальше мы продвигались на север, тем дольше мы могли ехать, не замечая никаких следов присутствия человека. Говорили мы мало, иногда смотрели друг на друга и улыбались, понимая все без слов. В тот момент разговаривать действительно было больше не о чем.

Редко осознаешь, что происходящее здесь и сейчас оставит неизгладимое воспоминание. Наша поездка в Лапландию была как раз таким исключением. Я знала, что эти дни неповторимы. Поэтому осознанно проживала каждое мгновение. Все, что я видела, слышала и трогала, четко отпечаталось в памяти, и эти воспоминания спустя много лет так и не поблекли. В глубинах моего сознания я могла бы воссоздать горные просторы, хотя больше никогда их не видела.

Местность была удивительной красоты. Мы гуляли по вересковым пустошам и травянистым лугам, заболоченным низменностям, населенным многочисленными птицами, и низкорослым лесам из карликовых берез. Куда ни кинешь взор, повсюду были видны горные массивы, либо совсем рядом, либо вдалеке – вытянутые цепочкой вдоль горизонта. И все эти звуки. Такие непохожие на звуки Аспуддена. К своему удивлению, я обнаружила, что природа вовсе не молчалива. Часто мы просто останавливались и слушали. Журчание горного ручья или рев водопада, обрушивающегося с крутой скалы каньона. Крики или необычные трели, о происхождении которых не догадывались даже сами издававшие их птицы. Ритм ветра, то бесшумно ласкавшего землю, то набиравшего скорость и переходившего в завывающий свист.

Папа делился своими знаниями. Пока мы шли, он рассказывал о растениях и их удивительной способности приспосабливаться к суровому климату. Я пыталась представить себе, каково тут зимой. Пронизывающий холод, вой вьюги и высоченные сугробы. Бесконечная темень полярной ночи. Эти мысли казались такими далекими и нереальными, особенно когда полуночное солнце не давало мне уснуть.

Пешие походы уводили нас вглубь девственной природы. Меня гипнотизировал звук собственных шагов. Иногда мы останавливались – что бы отец ни увидел, он все использовал как повод чему-нибудь меня научить.

– В этом климате трудно быть цветком. Нужно успеть отцвести за короткое лето и попытаться пережить длинную зиму. – Папа присаживался у невзрачного растения. – Посмотри, например, вот – сетчатая ива. Она такая же низкорослая, как большинство местных видов здесь, в горах, – это помогает ей защититься от сильных ветров. Именно поэтому кустики образуют кочки и словно стелются по земле.

Отец рассказывал о животном мире, следах ледника, о насекомых и минералах. Я слушала с большим вниманием, в основном потому, что мне так нравилось слышать его голос. Новые ботинки стерли мне ноги, но это не имело никакого значения. Зато я была свободна от всего, что обычно причиняло мне боль. Возникало ощущение, будто все важное окружает нас в природе, здесь и сейчас. Словно мы находимся в сказочном мире.

– Мы скоро придем. Озеро Троллей находится там, в горах, в самой глубине долины. Нам только нужно перемахнуть через вершину.

– А почему его назвали озером Троллей?

– На саамском оно называется Rissajaure – озеро, сверкающее как огонь. В Швеции не найти воды прозрачнее, чем здесь. Его глубина – 36 метров, и при этом видно дно.

Мы продолжали путь. Лощина, по которой мы шли, была усыпана валунами, как будто два сражавшихся великана стояли на окрестных вершинах и бросались камнями, пытаясь попасть друг в друга. Но папа объяснил, что валуны принес с собой ледник. Перед нами и вокруг нас возвышались горы. Задержавшись на мгновение, я окинула взглядом утесы. Нога человека никогда не ступала и не ступит на них. До скончания веков им суждено остаться неприкосновенными для всех, кроме ветра и непогоды.