Илья Штемлер - Коммерсанты

Нет, отключать телефон нельзя: вдруг кто-нибудь из соседей вздумает позвонить? Поднимется скандал, телефон-то общий, один на всю квартиру. Соседи и так на нее злы: которое дежурство пропускает, не убирает квартиру: то уезжала в Ригу, то вообще съехала, жила на площади Труда, у Рафаила.

Инга сняла зеленый пиджак, повесила на распялку. Прихватила зажимами юбку и повесила отдельно, пусть подсохнет, немного отсырел подол… Хорошо, что она не отвезла на площадь Труда старый плюшевый халат, будет в чем убирать квартиру. Уборка обычно ее успокаивала, отвлекала от неприятных мыслей. С тех пор как она выбежала из Дома кино, ей мерещились глаза Феликса, их презрительный прищур, слышались злые слова…

Инга обернулась и увидела свое отражение в старинном зеркале, которое досталось ей вместе с комнатой от бывшей хозяйки. Когда Инга пристально, не мигая смотрела в свое отражение, она чувствовала, как ею овладевает невесомость, тело становится легким и каким-то пустым. В такие минуты она казалась себе призраком. Именно в подобном состоянии, сидя у зеркала, она обычно и гадала себе… Инга подошла к столу. Круглый, неудобный стол занимал почти треть комнаты. И весь был завален книгами. Ближе всех лежала одна из самых ее любимых книг, американский роман «Что-то случилось», именно эта книга и была в руках Инги в троллейбусе, когда она впервые увидела Рафаила… Какое-то неудобное имя — Рафаил, — это ж надо, дать такое неуклюжее имя сыну. Инга качнула головой, отгоняя, как наваждение, образы родителей Рафаила: вздорной, взбалмошной матери и колючего, настороженного отца. Пройдут годы, и характер Рафаила станет таким же, как у Наума Соломоновича, удел сыновей быть похожими на своих отцов. Но Рафаил не доживет до этой поры, Инга знала так же твердо, как и то, что ей предстоит в скором времени казенный дом: то ли тюрьма, то ли больница…

Инге расхотелось заниматься уборкой квартиры. Подобрав с полки колоду карт, она присела у свободной от книг части стола. Короткий пасьянс действовал на Ингу точно холодный душ в жаркую погоду. Тем не менее Инга не очень доверяла картам. Карты иногда ее направляли, но не диктовали. И, честно говоря, ни одно из оккультных увлечений не подчиняло Ингу безоглядно. Просто иной раз результат этих увлечений совпадал с ее собственной интуицией. И тогда предсказание становилось для нее неотвратимым, точно рок… Раскладывая пасьянс, Инга чаще вглядывалась и свое зеркальное отражение, чем в карты. Неяркий свет лампы искажал черты лица, отбрасывая тень на слегка выпуклый лоб, сглаживал округлость щек. Сейчас она и без карт знала, как ей поступить, а гадала так, ради какой-то проверки, не обязательной, но успокоительной для души.

Карты советовали ей оставить заботы, не торопить события, все само собой образуется. А интуиция подсказывала иное — то, что произошло в Доме кино, так просто не разрешится. И может обернуться бедой как для Феликса, так и для Рафаила…

Инга смешала карты. Встала из-за стола, подобрала с тахты сумку, нашла записную книжку и придвинула телефон. Она должна позвонить Феликсу. Немедленно. Она должна сказать, что не хочет с ним ссориться, что происшедшее в Доме кино должно быть забыто, что придет время, когда Феликс на все посмотрит другими глазами. Что она знает — будь у Феликса ее номер телефона, он бы и сам позвонил. Он — благородный, умный. Инга его понимает, но что поделать, если так все сложилось. Он и Рафаил заняты серьезным большим делом. И ей не хочется быть для них яблоком раздора…

Длинные телефонные гудки вызова представлялись Инге трассирующим следом, что соединял убежище за каменной фабричной стеной с уютной квартирой на берегу Мойки, в самом центре города. Каждая секунда ожидания охватывала Ингу все большим нетерпением. Ей хотелось услышать голос Феликса, его мягкий и теплый тембр, застенчивый и растерянный, как у неуверенного в себе мальчика, познавшего первое настоящее влечение. Как она могла обидеться на его дерзость?! Ведь то был порыв отчаяния, а она это восприняла как заносчивая девчонка. И унизила его… Сырые разводья на фабричной стене представились ей сейчас рыжим винным следом на лице Феликса.

Инга слушала, как зуммер продолжал плести в телефонной трубке свой пунктирный зов. Дольше ждать становилось неприлично. Инга собралась было положить трубку на рычаг, как раздался ответный женский голос, раздраженный и сонный.

— Вы с ума сошли, сейчас почти полночь, — проговорила женщина, выслушав просьбу Инги.

— Это очень важно, — настаивала Инга. — Завтра может быть поздно.

— Феликса Евгеньевича нет дома. Попробуйте позвонить по другому телефону, — и женский голос продиктовал номер, вероятно, там уже привыкли к поздним звонкам.

В подъезде дома на улице Достоевского сквозь стены каменной кладки проникали гаммы. Звуки нот, строго соблюдая субординацию, торопились друг за другом, разбегались, вновь сливались в точной математической закономерности.

Чингиз остановился между лестничными маршами и коротким щелчком швырнул в шахту недокуренную «беломорину». Папироса падала, стреляя сухими искрами. Ударилась об пол подъезда и погасла. Пора объявить о своем приходе, он и так подзадержался, уславливались на семь, а уже восьмой час.

Поглаживая ладонью прохладные перила, Чингиз поднялся на площадку шестого этажа.

Гаммы звучали громче.

Глухую металлическую дверь без номера оживляли только кнопка звонка и два неприметных замочных отверстия. За годы своей жизни в Ленинграде Чингиз виделся с дадей Курбаном лет пять-шесть назад, еще до армии. Дядя жил в Ковенском переулке с русской женой и дочерью Наргиз. Дядя тогда работал на винзаводе «Самтрест». Потом крупно прокрлолся и уехал в Баку, но там не прижился — подросло новое поколение, со своими заботами, круговой порукой, крутыми делами. Дядя вернулся в Ленинград и пристроился в управление городских рынков инспектором. Чингиз не общался с дядей, Чингиза тяготил его характер — насмешливый, неврастеничный, а главное — коробило отношение дяди к родителям Чингиза… Из четырех братьев и сестер дядя Курбан был самым младшим, избалованным, хулиганистым — вечная головная боль всех родственников. Но долго он им не докучал, закончил торговый техникум и уехал в Тамбов, где и пропал, — несколько лет о нем ничего не было известно, — а потом оказался в Ленинграде. Там и жил последние лет пятнадцать. Родители Чингиза без энтузиазма относились к возможной дружбе племянника с дядей. Особенно после того, как узнали, что дядя пытался привадить племянника к каким-то своим шахерам-махерам на винном заводе, приглашая Чингиза поработать в отделе сбыта. Чингиз под давлением матери не принял приглашение, чем весьма разъярил дядю Курбана, и тот, в запале, не очень лестно отозвался о родителях Чингиза — отношения были прерваны. Ходили слухи, что дядя не последняя фигура в криминальных структурах, что создали горячие южные головы на холодных северных берегах. А еще был слух, что дядю Курбана пристрелили. Чингиз воспользовался номером телефона, который оставил дядя на поминках бабушки Лятифы. Позвонил. Услышав глуховатый знакомый голос дяди, повесил трубку. Не так прост дядя Курбан, чтобы его пристрелили…