Илья Штемлер - Коммерсанты

— Мама куда-то ушла, а папа сейчас освободится, он просил меня вас занять. Хотите, я что-нибудь сыграю? — Наргиз поднялась из кресла и пошла к роялю.

Длинный халат, стянутый в талии, прятал ноги, проявляя резкий овал бедер. Волосы, с повязанным на затылке шнуром, падали на высокую спину, оттягивая назад маленькую голову. От всей ее ладной фигурки шли токи наивной и доверчивой нежности, что источает существо, которому незнакомы горести жизни.

Руки летали над клавиатурой, гоняя сильные и дерзкие звуки. Местами звуки стихали до шепота. И этот переход заманивал, заставляя Чингиза слушать музыку с любопытством и волнением. Почему он столько лет чувствовал себя в Ленинграде одиноким, какая кошка пробежала между ним и дядей, помешала ему быть своим в этом теплом, уютном доме?

…Чингиз и не заметил, как появился дядя Курбан.

А тот стоял уже несколько минут, не решаясь прервать игру дочери. Наргиз обернулась, убрала руки с клавиатуры.

— Теперь ты нам сделаешь чай. Настоящий, — мягко проговорил дядя Курбан и, склонившись над креслом, дружески обнял Чингиза за плечи. — Сиди, сиди… Что скажешь, дорогой племянник? — Он проводил взглядом Наргиз и добавил вслед: — Мы перейдем ко мне в кабинет, там и будем пить чай.

Дядя Курбан в светлом спортивном костюме «Пума» сейчас выглядел не намного старше племянника.

— В нашем роду старики умирали молодыми, — ответил он на восхищение Чингиза. — Я родился, когда твоему деду было около семидесяти лет, а бабушке почти сорок, пусть земля им будет пухом. Вообще ты мало знаешь о судьбах близких по материнской линии, жили в Дербенте, как на острове… Что ты знаешь о своем дяде Курбане? Ничего, кроме общих слов. Ты даже Наргизку увидел, можно сказать, впервые…

— Но… и вы обо мне знаете не много, — защитился Чингиз.

— Гораздо больше, чем ты думаешь, — усмехнулся дядя Курбан. — Я даже знаю имена и фамилии твоих компаньонов.

Чингиз удивленно вскинул брови.

— И знаю, что вы затеяли баловство, решили организовать у себя группу… защиты интересов. Ходят по двору сытые, здоровые индюки, чистят перья, думают, что их боятся. Боятся, не спорю, — пенсионеры, пацаны и алкоголики. Впустую тратите деньги. Случись завтра хороший «наезд», и ваши индюки разбегутся в стороны, теряя перья…

Чингиз слушал и удивлялся, как дядя хорошо разговаривает по-русски, без малейшего акцента, с каким-то удовольствием выговаривая слова.

Спрашивать дядю об источнике его информации о «Кроне» наивно, только ставить себя в глупое положение. Чингиз улавливал одно — и это четко прозвучало в тоне дяди Курбана — «спокойная» жизнь «Кроны» объяснялась тем, что один из лидеров теневых сил города — Курбан Курбан-оглы Мансуров, по кличке Казбек, являлся дядей Чингиза.

— Не все тебе можно знать, дорогой, — дядя широким жестом пригласил племянника на свою половину, в кабинет. — Не потому, что я не могу все рассказать, хотя и это есть. А потому, что так тебе будет спокойней…

Большой, исполненный маслом портрет в кабинете дяди Курбана пояснял, кто в доме дяди настоящий хозяин, — с портрета улыбалась Наргиз, в белом платье, в саду.

— Художник эмигрировал в Америку, — дядя проследил взгляд Чингиза. — Перед отъездом приходил, хотел откупить обратно. Сказал, портрет будет иметь мировую известность…

Портрет действительно был замечательный. Казалось, от него исходит не только дыхание Наргиз, но и слышится смех, тихий, добрый.

— Художник сказал: так кошку никто не нарисует, — продолжал дядя Курбан. — Видишь кошку? У ног. Ее сразу и не заметишь, так задумано.

Чингиз разглядел в траве кошку. С торчащими ушами, с мордочкой, похожей на хозяйку, только лукавой и бесстыдной.

— Я не люблю эту кошку, я сказал художнику: «Можешь взять в Америку кошку, а Наргизка останется здесь». Нет, говорит, кошка и Наргиз — одно целое. По-моему, он влюбился в Наргиз, этот художник. — И неожиданно добавил по-азербайджански: — Ит бела-сы! — что означало «собачий сын».

Чингиз рассмеялся. Весело, свободно, пожалуй, он впервые так свободно смеялся после joro, как переместился с дядей в кабинет и просидел в нем часа два, не меньше.

Легкий поначалу разговор, казалось, все более и более утяжелялся. Чингиз чувствовал, что происходит нечто важное в его жизни, в отношениях с друзьями-компаньонами. И обратно ему не повернуть. Не потому, что не может отказать дяде в его притязаниях, а потому, что предложения дяди захватывали своей дерзостью.

В конце концов Феликс сам развязал Чингизу руки. Кто, как не Феликс, предложил Чингизу подыскать фирму, которая бы вошла в долю по строительству сибирского лесозавода. Вот Чингиз и нашел фирму «Градус». А если Феликсу это не нравится, пусть сам финансирует строительство лесозавода! К тому же Чингиз может обойтись и без Феликса, у Чингиза есть свой, личный участок, закрепленный Лесобилетом. Молодец Вася Целлулоидов, далеко смотрел. Пусть этот участок не очень большой, но в качестве якоря вполне сгодится… Чингиз размышлял: стоит ли сказать дяде о своих угодьях, набирающих полезные кубометры на далекой таежной земле? Нет, пока он промолчит. Последняя карта может быть козырной…

— Почему ты куришь «Беломор»? — спросил дядя Курбан, отодвигая чашку с остывшим чаем.

— Привык. В армии из курева у нас ничего, кроме «Беломора», не было, — Чингиз потянулся к пачке.

— Я, когда сидел в тюрьме, курил «Мальборо», — усмехнулся дядя.

— Вы… сидели в тюрьме? — искренне удивился Чингиз.

— Было дело. Недолго. За драку, — ответил дядя Курбан. — А вышел на свободу, бросил курить. И пить, почти не пью. Обещал жене напиться только на свадьбе Наргиз.

— А что, готовитесь к свадьбе? — у Чингиза замлело в груди.

— Нет. Пока не видно. Но все может быть, — простодушно ответил дядя Курбан. — Между прочим, я сел за драку с ее отцом. Из-за Марины, матери Наргиз. Ведь она не родная мне дочь, звали ее Надя. Когда я женился, ей было несколько месяцев. Пришлось переписать документы.

— А Наргиз знает?

— Конечно. И про отца своего знает, алкоголика и гумарбаса, — тут впервые дядя Курбан проговорил с сильным азербайджанским акцентом, дал слабину. — Ты язык матери своей не понимаешь?

— Понимаю. Немного. Гумарбас — это, кажется, педераст.

— Именно так, — улыбнулся дядя Курбан. — Представитель сексуального меньшинства. Много мне крови попортил ее родной отец. И Марине тоже… Умер, собака.

— А я и не знал, — обескураженно проговорил Чингиз. — И про Наргиз…

— Откуда ж тебе знать? Но теперь, когда мы станем не только родственниками, но и компаньонами…

Чингиз пожал плечами. Он уже говорил дяде — еще ничего нет определенного, надо поставить в известность руководство «Кроны», прояснить их отношение к передаче контроля над сибирским лесозаводом — ведь «Крона» уже вложила в это предприятие средства, финансировала проектирование и закладку двух домов в Тюмени.