Ян Козак - Гнездо аиста

Микулаш поднял худое землистое лицо, испуганно заморгал и вытер мятым носовым платком пот со лба.

— Я должен подумать, — сказал он каким-то неестественно тонким голосом.

— У тебя на это было более чем достаточно времени, — буркнул Сойка. — Подпиши заявление. Это для тебя единственный выход. Да пораскинь мозгами. Ведь ты и Пишта Гунар, вы же совсем не ровня тем троим. — Он слегка наклонился в сторону Гунара. — Вот, пожалуйста… Лесоруб, партизан.

— Бывший, — уточнил Петричко.

Гунар сидел, вскинув голову и возвышаясь над своими соседями. Он покачивал ногой и держался довольно свободно; его замызганная, разодранная куртка пахла смолой.

Воспоминания вдруг унесли Павла на несколько лет назад. Он увидел Пишту Гунара на сельской площади с автоматом в руках. Партизаны наконец пробились в Трнавку и сразу же начали делить графскую землю. А когда Петричко велел расстрелять троих пленных гитлеровцев, именно Пишта Гунар дал у колокольни очередь из автомата. Если бы тогда Петричко указал Пиште пальцем на Зитрицкого или Хабу, он тоже нажал бы спуск. И после долгое время в селе не много было людей, так преданных Петричко, как Пишта. А вот из-за кооператива все спуталось. Когда еще только начинали его организовывать, Пишта наотрез отказался подать заявление и отошел от них. «Слишком цепляется он за тот кусок земли, что получил», — говорил отец. А когда жена Пишты Бетка — дочь Демко — решила вступить в кооператив, Пишта так отстегал ее ремнем, что она чуть ли не на четвереньках приползла к ним домой, чтобы забрать заявление, и взмолилась: «Ради бога, верните мне его, иначе он меня забьет до смерти». Мать отдала Бетке заявление, и та его разорвала. А когда обрушилась крыша свинарника, Пишта пришел туда вместе с Хабой, Эмилем Матухом, Зитрицким и Резешем…

— И не стыдно тебе сидеть тут вместе с ними? Ведь ты так долго шел с партией? — продолжал Сойка. — Неужели у тебя совсем заложило уши и ты не слышишь, о чем партия говорит? Ну-ка, выкладывай все начистоту, почему ты так ведешь себя.

Гунар молчал с безучастным видом. И тогда заговорил Петричко; от волнения у него подергивались губы:

— Были в нем, видно, трещины, и через них вытекла из него прежняя сила. Все то, что в нем было хорошего, расплескалось, как вино из кружки.

— Понятно, — сказал Сойка. — Знаем мы таких. Они пользуются всем, что завоевал рабочий класс, — получают приличную зарплату, отпуска, ордера и прочие льготы. И к тому же имеют сельскохозяйственные продукты, за которые рабочие в городах должны дорого платить и которых все еще не хватает. Им бы только двух маток сосать. Не выношу я таких людей. Ты же самый настоящий паразит! Ты ведь заодно с империалистами и кулаками. Ну что ж, делай все, что делают они, и дойдешь с ними до конца.

— А давно он выбыл из партии? — спросил инспектор Фабер.

— Вот уже год не платит членских взносов.

— Жаль, — сказал инспектор, — можно было бы наложить на него взыскание.

— Партийное взыскание стоит налагать лишь на настоящих коммунистов. А на такого оно не подействует! — мрачно возразил Сойка. — Послушай, — обращаясь к Гунару, язвительно заговорил он, — может, ты все же соблаговолишь сказать нам, что намерен делать?

Гунар уставился на него и, криво улыбнувшись, ответил:

— Ничего особенного. А что мне, собственно, делать?.. Только в кооператив я все равно не пойду.

— Он изменил нам, — сказал Петричко. — Он уже ничем от них не отличается. — Кивком головы он указал на Бошняка и Эмиля Матуха.

— Что ж, дело твое, — сверля Гунара глазами, сказал Сойка. — Но знай, иуда, придет час расплаты.

Гунар облизнул пересохшие губы.

Стоявший у окна инспектор Фабер оживился. Как член штаба колонны он занимался «молниями», лозунгами и программами передач радиопередвижки, которая теперь курсировала между Трнавкой и Чичавой. Это был пожилой человек с округлым, в прожилках, лицом; глаза его за толстыми стеклами очков казались неестественно большими и выпуклыми. Он был чисто выбрит, в белой рубашке, на пальце сверкало массивное золотое обручальное кольцо.

— Погоди-ка, я хочу им еще кое-что сказать.

Фабер медленно подошел к столу.

— Вы думаете, мы держим вас тут только потому, что вы не подаете заявления в кооператив, хотя именно это для вас лучший выход? Вовсе нет! Нам просто надо знать, как вы рассчитаетесь с вашими долгами. Да вы посмотрите на нашу промышленность. Задания на пять лет уже давно выполнены — пятилетка за три с половиной года! — воскликнул он. — Но мы на этом не останавливаемся, постоянно выявляем все новые резервы и возможности! Это, а также угроза войны с Западом вынуждают нас усиливать темпы социалистического строительства. Тяжелая промышленность вырастет за эти пять лет на сто тридцать процентов, а уровень промышленности в целом — на сто шестьдесят восемь процентов! Конечно, это только цифры. Но за этими цифрами — жизнь… Никто из нас и не представлял себе, что это возможно, — продолжал он, расхаживая по комнате. — За пределами Советского Союза никто еще не смог достигнуть таких поразительных темпов развития. И это только начало! А вот наше сельское хозяйство еще не достигло даже довоенного уровня, и потому у нас перебои в снабжении. Такого серьезного отставания наша народно-демократическая республика не может себе позволить. Мы должны иметь гораздо больше молока, хлеба, мяса. В городах у магазинов все еще стоят очереди, а это ведь настоящее бедствие.

Фабер вздохнул, наморщил лоб и, откинув назад голову, продолжал:

— Знаете… когда я слышу слово «деревня», меня охватывает двойственное чувство. Бессилие и в то же время гордость. Теперь, когда мы возьмем здесь все в свои руки и повсюду создадим кооперативы, когда сельскохозяйственное производство будет организовано как промышленное, наш народ сам ощутит все блага новой жизни, а за границей многие нам позавидуют. Для вас, крестьян, это будет очень выгодно. Перед вами откроются неограниченные возможности, обеспечиваемые грандиозными достижениями техники! Ее колоссальным прогрессом! Я радуюсь при одной мысли о том расцвете, о той жизни, которая вас ждет!.. Господи! — воскликнул он. — Ведь на теперешних ваших нарезанных лапшой клочках земли никогда не уродится столько, сколько нужно стране!

Сойка взял стакан, налил в него слабо пенящееся пиво и, причмокивая, выпил.

Неограниченные возможности, грандиозные достижения техники… Ты снова им все разжевываешь, черт бы тебя побрал! — мысленно поносил он инспектора. У меня уши закладывает, когда я слушаю тебя. Если к ним идти с одной идеологией, заработаем мы тут себе чахотку и загнемся. Они же все это ни в грош не ставят. Нет, братец, если мы будем их так уговаривать, они решат, что наша песенка спета. Черт возьми, для чего нас партия сюда послала? Перед нами стоит задача, и я тут для того, чтобы ее выполнить. Я, дорогой мой инспектор, зря зарплату не получаю. И партию обкрадывать не стану. Наверху знают, зачем нас сюда послали, так давай делать свое дело. В Трнавке надо устроить все так, как и в других местах. Правда, народ здешний никогда ни на что не решится, если его не подтолкнешь. Они не пойдут даже гасить пожар у соседа, если не сунешь им в руки ведро… Мы не вправе полагаться на самотек, не вправе оставить их вариться в собственном соку…