Ирвин Уэлш - Эйсид-хаус [сборник litres]

Я почувствовал, что Марианна тронула мою руку. На глазах у меня слезы, как у пидора какого-нибудь.

– Я расстроила тебя, Джим. Прости, мне очень жаль.

– Нет, вовсе нет, – улыбнулся я.

– Очень хорошо тебя понимаю. Мать… с ней было так трудно, – проговорила она. Теперь и она начала заливаться слезами; ну мы и парочка! – Я делала все, что могла. У меня были возможности устроить себе другую жизнь. Но я не очень понимала, чего хочу. Женщине всегда надо выбирать, Джим. Выбирать между браком и детьми – и карьерой. В какой-то момент – всегда выбирать. Не знаю. Мать постоянно требовала внимания, постоянно в чем-нибудь нуждалась. Она выиграла по умолчанию. А девушка, которая могла сделать карьеру, стала старой девой, понимаешь.

Марианна казалась такой ранимой и расстроенной. Я сжал ее руку. Она уставилась в пол, затем неожиданно вскинула голову, и наши взгляды встретились. Это напомнило мне Джоан.

– Не принижай себя, – сказал я. – Ты исключительно храбрая и очень красивая.

Она улыбнулась, на этот раз более сдержанно:

– Ты настоящий джентльмен, Джим Бэнкс, и тебя приятно слушать.

Все, что я мог сделать, – это улыбнуться в ответ.

Я наслаждался обществом Марианны. Прошло долгое время с тех пор, как я подобным образом вел себя с женщиной. С тех пор, как испытывал такую душевную близость. Мы проболтали весь вечер. У нас не было запретных тем, и я оказался способен говорить о Джоан без того, чтобы казаться сентиментальным и погрузить компанию в беспросветную скуку, что неминуемо случилось бы, окажись тут наши приятели Кеннеди. Людям ни к чему выслушивать все это на отдыхе. Хотя Марианна с ее утратой оказалась восприимчива к моим словам.

Я говорил и говорил, глупости по большей части, но для меня потрясающие, исполненные боли воспоминания. Я никогда не говорил так с кем-нибудь раньше.

– Помню, в том круизе с Джоан я попал в ужасную ситуацию. За соседним столом сидели какие-то голландцы, очаровательные люди. А нашими соседями по столу были довольно высокомерный французский парень и красивая итальянка. Прямо настоящая кинозвезда. Странно, но француз ею не заинтересовался. Думаю, он мог быть, ну, по другой части, если понимаешь, о чем я. Как бы то ни было, получилась настоящая старая Лига Наций. Дело в том, что с нами была престарелая пара из Вустера, сильно недолюбливавшая немцев… они вечно вспоминали годы войны и все такое прочее. А как по мне, эти вещи лучше оставить в прошлом. Так что старый Джим Бэнкс решил выступить миротворцем…

Боже, какую занудную чушь я молол. Сдержанность моих чувств словно растворялась с каждым глотком вина, и вскоре мы принялись за вторую бутылку. Марианна кивнула мне заговорщицки, когда я сделал заказ. После обеда мы направились в бар, где еще немного выпили.

– Спасибо, Джим, за сегодняшний вечер. Мне очень понравилось, – проговорила она, улыбаясь.

– У меня это был один из лучших вечеров… за долгие годы, – отозвался я.

Я чуть не сказал «после Джоани». Но ведь так и было. С этой замечательной дамой я снова почувствовал себя человеком. Она и в самом деле приятная.

Она держала меня за руку, и несколько секунд мы сидели, глядя друг другу в глаза.

Я прочистил горло глотком скотча.

– Что хорошо в старении, так это что постоянная угроза визита старухи с косой как-то концентрирует мысли. Ты мне очень нравишься, Марианна, и, пожалуйста, не восприми мои слова как оскорбление, но я хотел бы провести с тобой эту ночь.

– Я не оскорблена, Джим. Думаю, это будет замечательно, – засияла она.

Ее реакция заставила меня немного смутиться.

– Может быть несколько хуже, чем замечательно. У меня недостаток практики в таких вещах.

– Говорят, это немного похоже на плавание или на езду на велосипеде, – ухмыльнулась она, слегка пьяная.

Ну, если так обстояло дело, старый Джим Бэнкс готов снова прыгнуть в седло после простоя в десять лет. Мы отправились в ее каюту.

Невзирая на алкоголь, у меня не было никаких проблем с эрекцией. Марианна сняла одежду, обнажив тело, которому могли бы позавидовать женщины моложе ее не то что на годы – на десятки лет. Мы немного пообнимались перед тем, как залезть под пуховое одеяло, и занялись любовью сначала медленно и осторожно, затем с возрастающей страстью. Я совершенно перестал себя контролировать. Ее ногти впились в мою спину, и я завопил:

– Господи, Джоани, господи…

Она замерла подо мной, как окоченевший труп, и с досадой ударила кулаком по матрасу, из глаз ее хлынули слезы. Я слез с нее.

– Прости, – выдавил я; это был полустон-полувсхлип.

Марианна села и пожала плечами, уставившись перед собой. Она заговорила приглушенным металлическим тоном, но без горечи, как если бы выводила хладнокровную и бесстрастную эпитафию.

– Я нашла мужчину, который мне небезразличен, и когда он занимается со мной любовью, он воображает, что я кто-то еще.

– Это было не так, Марианна…

Она начала всхлипывать. Я обнял ее. «Ну вот, Джим Бэнкс, – думал я, – опять ты угодил в совершенно идиотскую ситуацию».

– Мне жаль, – сказала она.

Я начал натягивать на себя одежду.

– Лучше я пойду, – сказал я.

Но уже в дверях повернулся:

– Ты замечательная женщина, Марианна. Надеюсь, ты найдешь кого-то, кто даст тебе то, чего ты заслуживаешь. А старый Бэнкси, – печально ткнул я себя пальцем в грудь, – просто дурачил сам себя. Я все-таки однолюб.

Я вышел, оставив ее в слезах. Теперь надо было сделать то, что и собирался. После всего происшедшего не будет никакой отсрочки. Я понимал, что так лучше; понимал это теперь сильнее, чем когда-либо. Дети, Пол и Салли, достаточно сильные. Они поймут.

Вернувшись в мою каюту, я оставил Марианне записку. Оставил для детей письма в корабельной почте и кассету с видеозаписью, объясняющей то, что я намеревался сделать. Записка Марианне не говорила слишком многого. Я просто сказал ей, что находился здесь с определенной целью. Жаль, мол, что мы настолько сошлись, но я должен был встретить свою судьбу – так я выразился.

Согласно картам, с которыми я сверился, мы теперь, несомненно, плыли в Адриатическом море. Я продел веревку в отверстия гантельных дисков, связал их и перекинул через плечи. Было трудно натянуть поверх этого тренировочный костюм и остальную одежду. Я накинул на себя непромокаемый плащ и вышел из каюты, едва способный передвигаться.

Я двинулся по пустой палубе, с усилием стараясь держаться прямо. Море было спокойным, ночь благоухала. Парочка влюбленных, наслаждающихся лунным светом, подозрительно взглянула на меня, когда я прошаркал мимо них к заранее присмотренной точке у правого борта. Десять лет назад, Джоан, почти день в день, ты покинула меня, покинула этот мир, полный боли и обиды. С чудовищным усилием я перекинул ногу через поручень. Отдышался, бросил последний долгий взгляд на багряное небо, затем наклонился всем телом и соскользнул с поручня в Адриатику.