Юрий Рытхэу - Чукотский анекдот

Несмотря на ранний час меж домов уже бродили тени не успевших протрезветь. На окраине села, ближе к обрыву, нависшему над морем, двое охотников, облаченных в белые камлейки, запрягали собак. Меленский узнал одного из них — Сергея Энанкэуяса. Молодой, статный мужчина, резко отличавшийся от своих бледных от многолетней пьянки соплеменников, недавно пережил настоящее житейское потрясение: увел от своего младшего брата жену. Энанкэуяс был не только признанным китобоем, но и самым трезвым человеком в Люрэне. Он вообще никогда не пил и категорически отказывался пробовать даже изысканные вина где-нибудь в Монте-Карло, в Лондоне, в Буэнос-Айресе, там, где происходили заседания Международной китовой комиссии, членом которой и был чукотский охотник.

— С чем пожаловало начальство? — поздоровавшись, спросил Энанкэуяс.

— Знакомимся с положением на местах, — ответил Франтов.

— А чего знакомиться? Будто не знаете, что здесь происходит.

Энанкэуяс сделал широкий жест, как бы показывая на заколоченную столовую, закрытый детский сад, пошивочную мастерскую… И небольшую толпу местных жителей, собравшихся возле морга сельской больницы на похороны Котгыргына.

— Вот до чего мы дожили, — сказал он.

Энанкэуяс в селе не занимал никаких административных должностей. Как обычно, на этих постах сидели приезжие, прижившиеся на Чукотке, женившиеся на местных девушках. Таким в Люрэне был некий Роман, или, как его звали в глаза и за глаза, — Рома. При совхозе он ведал складами, горючим. Сейчас обширное и довольно богатое люрэнское хозяйство сильно обеднело, но по-прежнему главные ключи от него держал в своих руках Рома. С ним почтительно разговаривал и глава сельской администрации, и даже сам Франтов. Даже здесь, на похоронах, он был как бы главным распорядителем.

Собравшиеся проводить в последний путь односельчанина с нескрываемой ненавистью посматривали на группу хорошо одетых, благополучных, сытых начальственных тангитанов.

Базаров именно здесь, на жалких похоронах, понял, что для укрепления своего положения и завоевания губернаторского, освященного всеобщими выборами, поста ему придется опираться на Франтова и таких вот универсальных хозяйственников, как Рома, а не на этот жалкий, забитый и ослабевший от векового пьянства так называемый народ.

Каждое утро, если позволяла погода, и как бы ни было худо после вчерашних возлияний, Аркадий Пестеров брал старенький бинокль, сохранившийся еще от деда, и поднимался на утес Еппын, откуда открывалась ширь Берингова пролива. Чуть в стороне от каменной оградки, символической могилы последнего улакского шамана Млеткына, он присаживался на один из откатившихся в сторону валунов со следами когтей и зубов горностаев. Самих животных Пестеров видел лишь издали: горностай — зверь осторожный. Кроме того, считалось, что охотиться возле могил весьма предосудительно. Заросшие мхом валуны внешне уже ничего общею не имели с теми более или менее гладкими камнями, которые висели на длинных ремнях, поддерживая моржовые кожи, покрывавшие яранги. Аркадий Пестеров уже относился к тому поколению, которое видело настоящую ярангу только в тундре. В Улике они исчезли в начале пятидесятых годов, да и те жилища, на смену которым пришли деревянные домики, чисто чукотскими ярангами отнюдь не были. Многие своей четырехугольной формой отдаленно напоминали тангитанские сооружения. Престижным было накрывать крышу не моржовой кожей, а брезентом. К ярангам делались деревянные пристройки-комнатки, особенно когда в семье появлялся зять тангитан, чаще всего временный.

Пестеров числился теперь Наблюдателем с большой буквы, как это значилось в контракте, заключенном с Меленским. Хотя в это глубокое зимнее время никакие морские млекопитающие не проплывали мимо мыса Дежнева, Аркадий Пестеров считал своим долгом подниматься на утес Еппын и некоторое время обозревать испещренный битым льдом пустынный горизонт.

Здесь, за развалинами старого маяка, Пестеров перебирал в памяти пережитое, вспоминал всех своих трех жен, оставивших его в конце концов одиноким бобылем в просторной трехкомнатной квартире, воскрешал в памяти лишь самые светлые моменты. Хорошо жилось ему во времена беззаботного детства, когда он рос сначала в яранге, а потом в доме своего деда, знаменитого резчика по моржовой кости Вуквутагина. Как и другие его сверстники, он бегал по берегу лагуны, бил бакланов кожаной пращой, ловил уток эплыкытэтом, удил на красную тряпочку камбалу и бычков. Пошел в первый класс уже в новую двухэтажную школу.

Школьные годы пролетели быстро. Аркадий поступил в Въэнское педагогическое училище, но оттуда его призвали в армию. Первый год прослужил на Дальнем Востоке, на пограничной заставе возле Благовещенска, а потом вышло указание для призывников из местного населения: проходить службу на родине. И Аркадий прибыл в родной Улак, но не в дедовский дом, а на пограничную заставу. Оттуда его направляли то в Кэнискун, то на Большой Диомид. После демобилизации парня пригласили инструктором в райком комсомола, потом послали в Хабаровскую партийную школу. Проучившись два года, Аркадий вернулся на Чукотку, и первый секретарь окружкома партии Владимир Петрович Парусов взял его помощником.

Время работы в высшем партийном органе Чукотки Аркадий Пестеров считал одним из лучших периодов своей жизни. Это был сплошной праздник. Первый секретарь был в округе человеком номер один и обладал неограниченной властью. Ему подчинялись все — милиция, прокуратура, директора предприятий, школ, педагогического училища, капитаны судов, летчики и водители автомашин. Аркадий Пестеров сопровождал могущественного начальника Чукотки в путешествиях по округу, в областной центр Магадан и даже ездил с ним в Москву, на партийные пленумы. Это были интереснейшие поездки, новые знакомства. Но больше всего Аркадий любил командировки по родной Чукотке, когда снаряжался специальный рейс, брался с собой собственный продовольственный и питейный запас. Накануне вылета Аркадий садился за телефон, соединялся с секретарями районных комитетов партии, обговаривал бытовые условия, гостиничные номера и даже меню торжественных обедов, заказывая такие деликатесы, как малосольные лососевые пупки, балыки, мороженых чиров и нельму на строганину, свежую оленину, крепко замороженную нерпичью печенку. Последнее лакомство предназначалось самому Пестерову. Нет ничего лучшего, как закусывать хороший коньяк кровавой, сладковатой на вкус мороженой нерпичьей печенкой.

Конечно, эти поездки были, главным образом, деловыми, но это уже была забота инструкторов, заведующих отделами. Участок работы Аркадия Пестерова был не менее ответственным. Главной его задачей было освободить Владимира Петровича от повседневных, бытовых забот и создать условия для плодотворного идейного и политического руководства.