Михай Фёльдеш - Приказ

Вдова в свое время прочла множество книг, написанных военными корреспондентами. Особое удовольствие ей доставила книга Келлермана «Война в Арденнах», но там описывались только подвиги, геройские свершения и ничего не говорилось об этом ужасном запахе. Как видно, эти военные корреспонденты, даже такие, как Бела Ландауэр, замечали лишь блеск славы, а не окопную грязь. Да, но какое отношение имеет офицер генерального штаба к этой грязи, к этому отвратительному запаху карболки, который обычно ассоциируется с санитарами, конвоирами, лагерными фельдшерами, пропахшими насквозь. Кое о чем, правда, Сударыня догадывалась.

Рано утром Лиза выволокла чемодан из квартиры. Служанка понесла его не в погреб, а к прачке Анне Шнебель в Табань. Сударыня в записке просила прачку сжечь это тряпье, а потом начисто забыть о нем, позже она-де сама все объяснит Анне. Лиза же, наслаждаясь доверенной ей тайной, едва дождалась встречи со своим женихом. Она хотела обо всем рассказать ему с единственной целью: чтобы подчеркнуть, в какие тайны ее посвящает госпожа, пусть Янош удивится.

Вдова не будила Альби. Она бесшумно расхаживала по квартире, не переставая думать о сыне. Когда Альби проснулся, он обнаружил около своей постели тщательно отглаженный штатский костюм. Тут же были белье и туфли.

— Теперь ты можешь позвонить по телефону Эрике, — посоветовала мать сыну. — Но, ради бога, выходи на улицу только в случае крайней необходимости.

Марошффи кивнул. Он и не собирался выходить из квартиры, по крайней мере до того момента, пока Петер Татар не достанет ему новые документы, как обещал. Они заранее договорились обо всем, и Альбину пока ничего не надо было делать, только терпеливо ждать.

Вдова уселась за телефон. Каждые пять минут она просила телефонистку на перегруженном коммутаторе соединить ее с квартирой барона Гота. Барышни-телефонистки терпеливо включали требуемый номер, но каждый раз выражали сожаление: абонент не отвечал. Эти бесплодные попытки продолжались до самого полудня, поэтому было решено срочно послать в Пешт с запиской Лизу.

Со всеми предосторожностями вдова написала барону несколько строк, просила его незамедлительно позвонить ей. Лиза убежала, преисполненная гордости за порученное ей столь ответственное задание, и даже не останавливалась у витрин, как она это обычно делала.

До квартиры барона Лиза добралась довольно быстро. Она долго названивала у дверей, но лакей Алекс так и не появился перед ней. Тогда она стала расспрашивать портье, который помнил ее в лицо. От него она узнала, что «барон и баронесса уехали в Вену и наверняка не скоро вернутся обратно. Все слуги получили внеочередной отпуск. Алекс, конечно, мог бы рассказать поточнее о месте пребывания барона и его дочери и сообщить об их возвращении, но его тоже нет в Будапеште — он отправился к матери в Эстергом…»

Сударыня, пересказывая все это сыну, с тревогой следила за выражением его лица, которое внезапно застыло, как маска, но ничего так и не прочитала на нем. Потом Марошффи захотел посмотреть свежие газеты, и Лиза выскользнула за ними на улицу…

К концу апреля погода постепенно улучшилась, стало меньше холодных, пасмурных и ветреных дней. Потом пришла пора пышного цветения каштанов, в Буде женщины продавали букеты роз. Во всех газетах помещались сообщения о пойманных солдатах-дезертирах, самовольно покинувших казармы. Лукачич запретил печатать сообщения о приговорах офицерам: и без того авторитет обладателей золотых звезд на погонах сильно пошатнулся.

Однако Марошффи умел читать между газетных строк. Он чувствовал настроение этих скорых на расправу военно-полевых судов, так как прекрасно знал их методы. Альбину до сих пор не удалось встретиться с Петером Татаром, а значит, он не получил обещанных ему документов. Пока еще не очень сильно, но он уже начал беспокоиться. Марошффи понимал, что каждый день приближает страну к окончательному поражению на фронте. Он заранее предвидел тот час, когда англо-французское командование возьмет инициативу в свои руки. Длинными ночами он перечитывал многочисленные газеты и журналы. Он заучил множество новых имен: Яси, Сенде, Феньеш, Биро, Кунфи, Погань, пытаясь представить себе, что это за люди. Не прошел мимо него и новый кровожадный призыв на страницах журнала «Алкотмань» «золотоголосого» епископа из города Фехервара, направленный против «подрывных элементов». Зная методы бесовской кухни (ведь недаром капитан был специалистом в области военной политики), он заранее предвидел, что за этим последует. Днем он занимался изучением политической литературы. Особенно его интересовали два издания: либерально-радикальная газета «Вилаг» и крайне националистическая «Будапешти хирлап», а из журналов — орган иезуитов «Мадьяр культура» и любимое чтиво барона Гота «Хусадик сазад». Перепалка между этими газетами и журналами помогала ему узнавать все, что он хотел. Иногда его просто поражало верхоглядство цензуры: много важных сообщений цензура пропускала, кое-что вообще не замечала, но наличие «темных окон» все-таки свидетельствовало о ее существовании.

В Будапеште, да и везде по стране, проходили шумные собрания рабочих, на многих предприятиях работа останавливалась, фабричные рабочие требовали избирательного права и мира. Марошффи настолько хорошо разбирался в политике, что сразу распознал за этими требованиями приближение революционных перемен. Особенно много забастовок отмечалось в конце апреля — начале мая, по времени они совпали со вторым в этом году крупным наступлением немцев и его провалом.

В эти дни Марошффи со все большим нетерпением ждал встречи с Петером Татаром. Его начинали угнетать одиночество, вынужденная изоляция от внешнего мира, что особенно мучительно для активного по характеру человека. С тех пор как Альбин перестал пить, он снова ощутил вкус к жизни. Он хотел действовать, чувствовал потребность выяснить то, что ему самому до сих лор представлялось неясным. Он хотел встречаться с людьми, которые требуют мира, с теми политиками, чью отвагу он чувствовал даже по газетным сообщениям, в которых их отчаянно критиковали. Но без документов в кармане было бы очень опасно выходить из дому. Он часто подходил к окну, прятался за занавеской и оттуда наблюдал за сутолокой на улице. Много раз он видел, как солдаты прочесывают площадь, рынок, устраивая облаву. Они тщательно проверяли документы у каждого человека, причем заходили даже в церковь. Однажды они вытолкнули оттуда какого-то несчастного солдата. Тот сопротивлялся, ему удалось даже вырваться. Он бросился бежать, в него начали стрелять из винтовок. Когда солдат упал на землю, его схватили и за ноги втащили в ближайшую подворотню. Это зрелище потрясло Марошффи. Теперь его еще больше раздражало собственное бездействие и ничегонеделание. Его мучило добровольное самозаточение. С каким-то болезненным наслаждением он вслушивался в колокольный звон в полдень и вечерами, вспоминая в эти мгновения давно прошедшие, старые добрые времена. Он думал об Эрике, вспоминал их совместные прогулки по тропинкам, по лужайкам, усеянным цветами, по склонам горы Напхедь, откуда манила их Табань близостью своих красивых старинных домиков.