Анна Козлова - Рюрик

Николай схватил его за шею и вытянул во двор.

Антон пищал, но хватило одного удара под дых, чтобы он затих и обмяк. Николай увел его в лес, приказал сесть на землю и, держа в правой руке топор, спросил:

— Что ты сделал с ней?

Зуев был напуган. Его маленькие, почти прозрачные глазки в обрамлении белесых ресниц смотрели на Николая подобострастно. В них читалась готовность к сотрудничеству. Он не отпирался. Он правда поджидал Сашку первого сентября возле остановки, он в нее влюблен был. Предложил погулять, она согласилась. Правда согласилась. И они пошли по дороге, вдоль леса, а потом он решил ее поцеловать. Она стала вырываться, он схватил ее за руки, а она ударила его коленом в пах. Она сама убежала в лес. Он, когда в себя пришел, пытался ее искать, он звал ее, кричал, но ее не было. Он только нашел ее рюкзак, в крови.

— Я клянусь, он уже в крови был!

Потом стемнело, и он пошел домой. Рюкзак он решил прикопать по понятной причине. Чтобы на него не подумали. По этой же причине он не пошел к Николаю и не рассказал, что случилось.

В тот момент, когда Николай заносил топор, в нем шевельнулась даже не жалость, а какое-то горькое разочарование, как бывает, когда очень голодный приходишь в гости, а стол — пустой.

Он ждал, что ярость, бурлившая в нем, сжигавшая его изнутри, сможет излиться как семя, оставит его в тот самый миг, когда Антона Зуева оставит жизнь, но этого не случилось. Хрустнул череп, голова Антона дернулась и словно прилипла к правому плечу, а Николая скрутил приступ рвоты, и он упал на колени, извергая из себя желчь. Рядом в предсмертной судороге дрожала нога Антона в резиновом сапоге.

Потом Николай курил рядом с мертвым Зуевым, больше всего ему хотелось покончить с собой.

Но он не был уверен, что сможет убить себя топором, а калечиться смысла не видел.

Он не стал возвращаться домой, с женой не попрощался.

Просто сел на первый утренний автобус и поехал к капитану.

Суд учел явку с повинной, а также окровавленный Сашкин рюкзак. Вместо пятнадцати Николаю Бурцеву впаяли двенадцать. Жена на суд не пришла. Только через год она вдруг приехала к нему на свидание в колонию — высохшая, пожелтевшая, с черными подглазьями.

— Ты болеешь, что ли? — спросил Николай.

— Да, у меня рак, — сказала она.

Повисла пауза.

— Ты лечишься?

Она презрительно дернула плечами.

— Надо лечиться.

— Нет уж, — жена впервые посмотрела ему в глаза, — спасибо.

Через три месяца Николаю пришло извещение о ее смерти. Похороны взяла на себя сестра-библиотекарша.

Она коротко, словно заполняла формуляр, написала, что жена лежит рядом с Сашкой, а дом сожгли.

Навестим-ка мы с вами Марту, которую оставили у дотлевающего костра, с компрессами из подорожника. Она как раз проснулась от собственного лающего кашля — видимо, пять ночевок на голой земле не пошли ее организму на пользу.

Сегодня что-то изменилось, и Марта даже понимает что…

Ее тело сдавало.

Она чувствовала озноб, разлепить загноившиеся глаза удалось не сразу; когда она с большим трудом села, под левой лопаткой обнаружился новый очаг тянущей боли. Дышала она коротко и сипло, как набегавшаяся собака. Деревянными пальцами Марта расшнуровала левую кроссовку, сняла носок, из которого высыпался прелый подорожник, и из последних сил сжала пальцами ступню вокруг раны. Что-то хрустнуло, чмокнуло, излился гной. Марта привалилась к дереву и долго сидела, закрыв глаза. Надо встать. Она уговаривала себя шепотом. Она произносила: «встань, пожалуйста», «надо подняться», но не могла сосредоточиться на собственном голосе. Глаза ее были закрыты, голос постепенно затихал, осталось лишь тяжелое дыхание. Так она просидела, может, пять минут, а может, час, пока вдруг лес не сотряс резкий, отчаянный крик. Он-то и вернул Марту в реальность.

Она буквально взлетела. Адреналин стальным прутом вонзился в ее разрушенную плоть, заставляя выживать. Дрожа от ужаса, Марта озиралась по сторонам, но вокруг все было по-прежнему. Ветер теребил верхушки сосен, воздух звенел от комаров.

Марта подняла рюкзак, наполнила бутылку в ручье и пошла, опираясь на палку. Она помнила, что ручей впадает в большую воду, она повторяла это как заклинание. Но заклинание не помогало, пейзаж неумолимо менялся, в кроссовках Марты хлюпала вода, к комарам снова присоединилась мошка, которой было столько, что Марте казалось, будто она смотрит на мир сквозь сетку.

Через несколько часов, несколько раз провалившись в жижу по колено, она наконец осознала, что забрела в болото.

Ох, что это за болото! Оно простирается вокруг на много километров, и нет там ничего, кроме черной низкой воды, что консервирует живые существа, словно масло — рыбу, и ядовитых паров, которыми это проклятое место отравляет воздух. Ни одно уважающее себя животное тут не задерживается, обитать в такой печальной обстановке могут только совсем негодные твари вроде жирных бурых жаб, змей и водяных крыс. На них никто в здравом уме, конечно, не охотится, поэтому вся эта нечисть веками сидит на кочках, уничтожая остатки красоты.

Наша бедная Марта стоит по щиколотку в ледяной, остро воняющей торфом воде, а перед ней стоит выбор: идти вперед или вернуться назад. Несколько минут в ней бьется, как птичка, угодившая между рам, маленькая надежда. Надежда чирикает, что впереди может быть спасение, а позади его точно нет. Марта неотрывно смотрит на кочку примерно в метре впереди себя и думает, что если кочка не провалится сразу, это станет ей знаком. Она поднимает свой посох и трогает кочку. Потом делает шаг. Под ее весом кочка проседает и уходит в мутную жижу, но неглубоко. И Марта делает следующий шаг, потом еще один, а потом она видит впереди, на поседевшем мху, желтые, как кошачьи глаза, ягоды…

Она не поддалась первому порыву — броситься к ягодам. Осторожно, прощупывая путь палкой, Марта двинулась к полянке. Несколько раз посох ушел в воду почти полностью, и Марте стоило большого труда вытянуть его из чавкающей мути. Вскоре она даже приноровилась, почти научилась на глаз определять, куда можно ступить, а куда нет, каких-то полчаса — и вот она уже обрывает с кустиков морошку и горстями запихивает в рот.

Вдруг во мху мелькнуло что-то серое. Марта вгляделась: перо. Она взяла его, поднесла к лицу, рассматривая. Ее израненное кашлем горло сжал спазм, перед глазами все поплыло от нахлынувших слез. Перо было большое, почти с ладонь, но оно напомнило ей другие перышки, перышки-с-пальчик, которые она собирала с поддона клетки. И на какую-то секунду ей вдруг открылась страшная истина этого леса и этого болота. Она вдруг поняла, что все это подстроено, что все эти кочки и перья ведут не к спасению, а туда, куда ей не хочется возвращаться. В коридор ее памяти, где стоит заброшенная клетка два на полтора метра и много чего еще там стоит, лежит и просто валяется, обагренное кровью, пропитанное отчаянием.