Анна Козлова - Рюрик

Марта зажала уши руками и пронзительно закричала. Она вопила в ярости и колотила пятками по болотной жиже, а потом из нее начали извергаться угрозы, и проклятия, и требования.

— Просто убей меня! — кричала она. — Скотина! Сука! Я не хочу так жить! Зачем все это?!

Она надрывалась, пока ее снова не одолел приступ кашля. На этот раз такой сильный, что ей показалось, будто под ребрами у нее порванный в лохмотья аккордеон. Потом пришли слезы, но Марта оплакивала вовсе не себя. Нет. Так уж устроено доброе сердце, что самую острую, почти непереносимую боль ему причиняет не близость смерти, а страдания другого существа — страдания, в которых это сердце считает себя повинным.

Немного успокоившись и вытерев грязными руками слезы, Марта высморкалась в рукав и оглядела болото. Ряска, покуда хватало глаз, была усыпана серыми перьями и белым пухом. Точно кто-то растерзал над кочками большую птицу.

Она набрала морошку в рюкзак и снова двинулась в путь. От запаха торфа кружилась голова, что-то странное творилось со зрением. Ей чудилось, что сейчас по глазам стеганет ветка, но через секунду оказывалось, что ветка находится на изрядном расстоянии. Еще чудилось, что вода под ее ногами кишит какой-то нечестивой гнусной жизнью, что в тине мелькают пауки и мыши.

Марта стискивала зубы. Если она оступится здесь, это точно будет конец.

Ее мозг обернулся ее врагом.

Он словно желал погубить ее, подсовывал картинки одна страшнее другой, от которых Марту окатывала паника.

Марта не верила своему рассудку, через болото ее вел тот тихий древний простейший инстинкт, что спас ее от медведя у ручья. У него не было воображения и не было страхов, его единственная цель — выжить, и, доверившись инстинкту, Марта вышла на песчаный островок, где, словно подтверждая его надежность, росли две рыжие сосны — большая и поменьше. Она упала на землю, на теплое хвойное пятно, нагретое чудом пробившимся в болото солнцем, перевернулась на спину и лежала, раскинув руки и ноги, как когда-то лежала на полу Яшиной комнаты в квартире на Ленинском проспекте.

С того дня в парке они существенно продвинулись. Помимо полюбившегося «Хорста Весселя» Яша познакомил Марту с классическим «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес», оптимистичной «Дойчен зольдатен», они пробовали слушать «Тотен Хозен», Нину Хаген, но ни те, ни другая не содержали нужной прозрачности по части музыкальной архитектуры. Дошло уже до совсем идиотских русскоязычных коллективов, прославляющих подвиг РОА, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в один вечер Саша не вернулся домой в неурочное время и не застукал их лежащими на полу рядом с колонкой-покемоном, из которой ревела «Эрика».

Он стоял в дверях, пока Яша и Марта, словно застигнутые любовники, стыдливо поднимались, одергивали одежду и собирали фантики от жвачек, которые поленились отнести в помойное ведро.

Яша торопливо выключил музыку и попытался пройти мимо отца, но Саша вдруг схватил его за шею, как гусенка, и швырнул на кровать. Марта, замершая возле окна с горстью фантиков, только в этот момент поняла, что Саша трясется от бешенства.

— Я бумажки выкинуть хотел! — возмущенно крикнул Яша.

Саша закрыл дверь, кивнул Марте, чтобы она села рядом с Яшей на кровать, а сам взял стул, стоявший у письменного стола, и перенес к кровати. Сел, молчал почти минуту, а потом сказал:

— Насрать на твои бумажки. Объясни мне, что ты слушаешь?

— Музыку, — ответил Яша.

— Ты понимаешь, что это за музыка? Если да, то объясни мне.

Яша смотрел на Сашу с брезгливым снисхождением, будто пришел, великолепно подготовленный, на экзамен по античной трагедии, а его попросили пересказать миф о Гиацинте.

— Да, понимаю, — сказал он спокойно, — это военные марши Третьего рейха.

— И по какой причине ты их слушаешь? — поинтересовался Саша.

— Потому что мне нравится.

— Нравится?.. — Саша встал, прошелся туда-сюда по комнате. — Что именно нравится? Можешь рассказать?

— Музыка! Настроение…

— И какое же настроение ты тут обнаруживаешь? Чем прекрасна эта музыка? Ты знаешь немецкий? Понимаешь текст?

— В чем проблема?! — разозлился Яша.

— Я попытаюсь объяснить… — Саша снова уселся на стул. — Проблема в том, что огромная плеяда европейских пидоров, которые в силу абсолютной бездарности до сих пор умудряются дрочить на эсэсовский мундир и татуировку в подмышке, уверяют кретинов вроде тебя, что существует какой-то мифический водораздел между массовой бойней и эстетикой.

Слово «эстетика» Саша произнес, выпучив глаза и вытянув губы, от чего его лицо приобрело настолько кретинское выражение, что Марта и Яша, уже начавшие хихикать от «дрочить» и «пидоров», расхохотались.

— Твой прадедушка был расстрелян в Риге, его труп отвезли в кузове грузовика к яме, и он валялся там, едва присыпанный землей, в компании еще нескольких сотен людей. Как ты считаешь, Яша, в этом был какой-то смысл?..

Улыбка словно прилипла к Яшиным губам, хотя в глазах уже не было веселья.

— Когда мне было примерно столько, сколько тебе, бабушка отвезла меня на то место, — сказал Саша. — Там стояла уродливая советская бандура, а на ней написали что-то типа: «в память о жертвах фашизма». Никто не собирался перечислять лежащих в этой яме людей по именам, понимаешь, Яша? Наверное, они и не могли, я их не осуждаю, спасибо, что хоть так. Но я хочу, чтобы ты ответил мне, что ты об этом думаешь? Особенно когда слушаешь «Хорста Весселя»?

— Ничего… — не слишком уверенно пробормотал Яша.

— Это неправда, — сказал Саша.

— Я не думал… про прадедушку.

— Да и не надо про него думать, — отмахнулся Саша, — чего о нем думать? Прадедушка — это частный случай, статистическая погрешность. Я говорю о смысле. О том смысле, который содержится в этой музыке…

Какое-то время все трое молчали.

— Мне кажется, — вдруг сказала Марта, — что там… нет никакого смысла.

Саша посмотрел на нее в упор. В его выпуклых бараньих глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Ты очень умная девочка. — Как бы соглашаясь с собственными словами, он покивал головой и повернулся к Яше: — Я не осуждаю тебя, я просто хотел убедиться, что ты действительно понимаешь, что ты делаешь… И дело не в оскорбленной памяти расстрелянного прадедушки, которого ты никогда не видел… даже я его не видел…

Яша сидел, кусая губы. Он специально отворачивал от Марты голову, чтобы она не видела слез, закипавших у него в глазах.

— Ты заглатываешь крючок, даже не давая себе труда разобраться, что вся эта красота… все эти марширующие сапоги, форма от «Хьюго Босс», вскинутые руки — это самая настоящая пошлятина… Пошлятина такой высокой пробы, что идиоты принимают ее за стиль. Но нет никакого стиля, Яша… Его не было в яме, куда сваливали трупы…