Дмитрий Пригов - Места

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) — шатен, среднего роста, нос приплюснутый, русский негр, беспартийный, родился в 1831 году.

Участвовал в Крымской кампании против англичан, французов и турок. Участвовал совместно с Нахимовым, Корниловым и Кошкой. Награжден медалями «За храбрость», «За оборону Севастополя» и Геройской звездой с вручением ордена Ленина.

В своих «Севастопольских рассказах» дал удивительную картину силы русского солдата. И, вправду, где должен быть поэт в годину испытаний народных? Эта година либо накладывает печать на уста поэта, либо вставляет в них распорку, так что и не сомкнуть. И это уже не поэт, не судьба, а время. У таких годин нет своих поэтов, они приходят позже, вызывают оправданную и нестерпимую ревность и злостную, болезненную зависть у (не по своей вине) бессильных очевидцев. Так было и с Пушкиным в 1812, в 1914, в 1917 и в 1941 годах.

Ах, граждане присяжные поверенные (или заседатели) Ленинградского народного суда (не помню какого там района, или чего, помню только, что судили). Что есть поэт у нас на Руси? Да не только у нас — вообще на Руси. Ну, если вам не нравится «на Руси», то — у нас. Вот, скажем, хоккеист Мальцев. Сначала он просто Александр Мальцев. Все на него смотрят и дивятся: такой кругломордый, а играет! Играет он, играет и восходит в статус Саши. Ему радуются, его порицают. Радуются ему, порицают его и восходит он в статус Шурика. Все смотрят на него и не радуются, и не порицают, а только екает сердце: Шурик! Это не есть уже хоккеист, это не есть уже Мальцев, это даже не есть Шурик, это нечто, название чему знал только гордый дух искушавший в пустыне. А что поэт? Нет, я не смогу этого объяснить. И, вообще, я впервые выступают перед столь представительным судом. Я не готов. Вот послушайте лучше, какую я однажды поэму хотел написать. Начал ее, но не кончил, потому что произошла со мной очередная перемена. А что же писать, когда ты переменился? Вот, как она начиналась.

Потом должны были идти описания наших прогулок. Как гуляем мы с ним странно среди бурьянов и полыни по пустырю. Однажды дошел он со мной до подъезда моего обыкновенного девятиэтажного дома. Я его позвал. Хотел покормить. Но он вдруг странно улыбнулся («вдруг» должно было часто повторяться и быть этаким стержнем) и словно потерял все силы. На следующий день у подъезда история повторилась. Тут должно следовать подробное описание состояния пса и моего удивления. Я взял пса на руки, пронес в лифт, поднялся на седьмой этаж (это должно занять не больше 6 строк). Уже у двери в квартиру его снова разбил паралич. Тут, в отличие от первого раза, может быть подпущена ирония, а, возможно, и совсем наоборот — сгущение предчувствий и странного ощущения. Лежит он, пес, у порога и дрожит. Весь в капельках чего-то маслянистого (надо узнать, что бы это могло быть). Только глаза поблескивают. Снова взял я его на руки и внес в квартиру. И стал он у меня жить. Появились заботы — прогулять его, накормить, достать еды. Так что о прочем и думать некогда.

И стал я замечать, что куда-то исчезли соседи, ругавшиеся, вот, мол, пса завел. Дальше рассказ незаметно приобретает кольриджевскую окраску. Спускаемся мы с псом гулять по совершенно пустой лестнице. Потом, собственно, не могу вспомнить, видел ли я сегодня жену. Сына. Тут можно несколько раз повторить одну строку — сильный прием. Там и вовсе забота. Пес перестал есть. Расцарапает себе ранку и сидит, слизывает кровь (тоже материал для описания!). тем и живет. Мне это надоело. Рассердился я. Стал оттаскивать его от его же раны и разодрал себе руку об коготь. Он тут же быстро зализал и мою царапину. Пошли мы с ним гулять. Только странно все кругом.

Идем мы с ним. А у меня уж и сил нет (посоветоваться с медиком). Лег. А он надо мной сидит. Глаза блестят. Рану мою лижет. Я уж и вовсе впал в забытье. Тут можно пустить сбой ритма и рифмы, отражающий смещение планов и чувств. Только вижу вдали облачко, не облачко. Светлое такое. Заерзал мой пес. Так ожесточенно стал мою рану лизать. Почти грызть. А облачко все ближе, ближе. И вижу я, что это знакомая какая-то фигура. А кто — не могу припомнить. И в это самое время она сама позвала меня по имени: «Дима! Дима!» Оказалось — жена моя. Нет, это после станет ясно, сейчас еще никому не известно. Тут пес мой взвизгнул и исчез. Пришел я в себя. Смотрю: лежу в кровати под чистой простыней. Рядом жена сидит и зовет: «Дима, Дима!» Я спрашиваю: «Что случилось?» И она мне рассказывает (в стиле позднего Заболоцкого — некрасивая девочка), что, мол, месяца два, как я ушел с псом и пропал. Только вчера насилу нашли.