Константин Минин - Своя правда

Для меня это до сих пор остается одним из самых странных открытий. Плакать можно от того, что любишь. Не от неразделенной любви, не от того, что любовь ушла, а просто от того, что любишь. Мне было сложно это понять. Позже, когда она успокоилась, а мои раны немного зажили, я попросил ее рассказать мне, что значит плакать от любви.

Она сказала, что каждый человек живет сам по себе, каждый из нас создает вокруг себя личную оболочку, внутри которой живет, эта оболочка защищает нас, она пропускает к нам только то, что касается лично нас, а все остальное остается за ее гранью.

Она рассказала мне про свою работу, на которой ей приходится видеть, как умирают люди, видеть родственников умерших, их горе и страдания. Она видит все это и понимает чувства, испытываемые теми людьми, которые любили умершего, но при этом сама этих чувств не испытывает, и происходит это потому, что ее личная оболочка не пропускает к ней того, что не касается лично ее.

У каждого человека эта оболочка своя. У кого-то она толстая, и он совсем не способен понимать и переживать чужие эмоции, у кого-то она тонкая, и эти люди прекрасно чувствуют то, что переживают другие, но есть эта оболочка у каждого. У маленьких детей она еле заметна, а по мере взросления она растет вместе с ними и все больше влияет на их поведение.

Еще она сказала, что ей кажется, что эта оболочка и есть сосуд, в котором прячется наша душа и именно поэтому после смерти душа покидает наш мир, а не остается жить среди близких ей людей. Лишенная оболочки она становится открытой для восприятия всего ее окружающего, она становится уязвимой и страдает среди других душ все еще спрятанных в оболочку. Ведь каждому из нас, живущих, чтобы пробиться через оболочку другого человека и донести до него свои мысли, переживания, чувства необходимо усиливать свое сообщение, заворачивая его в упаковку эмоций. И поэтому для нее остается только один выход, уйти в другой мир, в тот мир, где живут слитые воедино души, лишенные оболочки. Мир, где для того, чтобы выжить, душе нет необходимости цепляться за кокон индивидуальности.

Но это вовсе не означает, что мы, живущие, до момента собственной смерти никогда не сможем выбраться из своей оболочки и почувствовать другого человека, или людей, или весь мир таким, какой он есть. Она сказала, что каждому человеку дана такая возможность, но многие люди так привыкли к своей оболочке, что боятся выглянуть за ее пределы, а, вернее, боятся впустить что-либо внутрь ее. Именно так, познать что-либо таким, какое оно есть на самом деле, означает впустить это внутрь своей оболочки, только так рождается и существует любовь.

Многие ошибочно путают страсть, похоть, влечение, корысть, любопытство с любовью, но все это не то. Любовь чаще всего не имеет внешнего проявления, она появляется тогда, когда ты впускаешь в свою оболочку что-либо или кого-либо, и тогда его радость становится твоей радостью, его счастье становится твоим. Именно тогда любовь может заставить тебя плакать потому, что в этот момент ты начинаешь чувствовать чужую боль, но чувствуешь ты ее только лишь потому, что эта боль больше не является чужой. Она твоя, она часть твоего мира, и твоя личная оболочка тебя от нее не защищает.

Она сказала мне, что плачет не потому, что она расстроилась, и не потому, что ей обидно, она плачет, потому что чувствует мою боль. Так было, есть и будет.

Тогда я еще не мог признаться себе в том, что я не свободен в своих действиях, постольку-поскольку есть кто-то, кто меня любит; в том, что я несу ответственность за того, кто впустил меня в свой мир; в том, что от меня зависит, чем я его наполню. Но я чувствовал, что я больше не могу говорить, что мои поступки касаются только меня. Теперь я знал, что это подло по отношению к тем, кто любит меня, не отдавая себе отчета в источнике этого знания.

* * *

Понимание Таниных слов появилось во мне внезапно, словно оно было рождено когда-то давно и только ждало удобного момента, чтобы показать себя во всей красе. Словно холодным душем окатило меня осознание собственной несвободы, я вздрогнул и открыл глаза. Солнце уже поднялось над горизонтом, на улице за постриженными кустами сирени, гудели автомобили, а пригретые весенним теплом воробьи шумно делили что-то в окружающих меня зарослях.

Мне больше не хотелось ни о чем думать и ничего вспоминать, я размял затекшую спину и подгоняемый чувством вины и голодом шаркающей походкой побрел домой.

Едва войдя во двор, я заметил полицейский «УАЗик», припаркованный около моего подъезда. Пробежав оставшееся расстояние, я быстро поднялся по лестнице и обнаружил дверь моей квартиры открытой. В гостиной работал телевизор, а из кухни доносился хруст битого стекла, расползающегося под подошвой чьих-то ботинок.

Единственное, о ком я мог думать в этот момент — это мама. Я был уверен, что с ней что-то случилось, и я почти не сомневался в том, кто в этом виноват.

Выбежав в кухню, я увидел топчущегося по осколкам битой посуды полного мужчину, втиснутого в узкую куртку полицейской формы. В одной руке он держал кружку моего отца, а другой запихивал в рот большой кусок бутерброда со вчерашней колбасой.

— Где мама? Что он с ней сделал? — выпалил я в слегка ошарашенного служителя правопорядка.

Дожевав бутерброд и отхлебнув очередной глоток чая, он уже спокойным тоном спросил:

— Мальчик, ты кто?

— Как кто? Я живу здесь!

— Звать тебя как?

— Сережа.

Потеряв ко мне остатки интереса, он набрал в грудь воздуха и выкрикнул в пустоту коридора у меня за спиной:

— Товарищ сержант! Он здесь!

После чего взял меня за плечо и, глядя в глаза, спокойно сказал:

— Поехали с нами, Сережа.

Пухлый полицейский и товарищ сержант вывели меня из квартиры, а на дверь повесили защитную печать. По мне, уж лучше бы просто прикрыли дверь, так бы она хоть внимания к себе не привлекала.

В этот момент у меня не осталось сомнений в том, что он ее убил.

Эта догадка, как часто бывает в первые минуты горя, не вызвала во мне ничего кроме гнетущего чувства пустоты где-то в глубине груди. Мне не хотелось ни плакать, ни кричать, я сам удивлялся тому спокойствию, с которым я обдумывал свое новое положение. В голову приходили одна мысль за другой, и все они сводились к тому, что моя жизнь теперь сильно изменится, что отца посадят в тюрьму, а меня непременно отдадут в детский дом. В этот страшный момент я мог думать только о себе. Нет, я, конечно, думал о маме, я пытался осознать, какое несчастье могло с ней случиться, и даже совершенно искренне пытался вызвать в себе ощущение горя, но, если честно, у меня это не очень хорошо получалось. Мои мысли вновь и вновь возвращались к моей персоне.

Возможно, я плохой человек и совсем не люблю своих родителей, но в тот момент я умудрился подумать даже о том, что из открытой квартиры могут украсть мой компьютер, я начал обдумывать какие действия нужно совершить, чтобы этого не произошло, и уже собирался было попросить толстого полицейского закрыть входную дверь моим ключом, когда мысли в моей голове совершили очередной поворот и сами по себе потекли в другом направлении. Немного поразмыслив, я решил, что совершенно бесполезно пытаться сохранить компьютер, так как в детский дом его все равно не разрешат взять, а если и разрешат, то старшие мальчишки непременно его отберут.