Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

Теперь я вспоминаю это как последнее лето, которое мы провели en famille . А для меня это вообще было последнее лето. Я уже отчаялся увидеть еще одно. Да и вообще хоть какое-то время года. Потому что в моей камере не слышно, как облетает листва или как лопаются почки, как палит солнце или как мягко падает снег. В моем заточении времен года нет, а время — часы без циферблата, которые тикают в темноте.

— Сэм, я спросил Ребекку про Эклза, — сказал Мэтью. — Она меня заверила, что его показания безупречны.

Они сидели в гостиной Люси. Люси на кухне готовила чай, а дети ушли в гости к друзьям.

— Я это хорошо и сам помню, — сказал Мэтью. — Он говорил об Альфреде как о прекрасном наставнике с удивительным даром руководителя. Во всех его показаниях не было и намека на враждебность. И у Фенби, преподавателя музыки, тоже. Я не могу вспомнить, чтобы кто-то из преподавателей отозвался о нем плохо. Ну, разве что один или два. Мне невыносимо думать о тех днях.

— Альфред очень хорошо пишет, — решил переменить тему Сэм. — Тема для него больная, но он отлично справляется. По-моему, писание для него — как психотерапия.

— Ребекка отслеживает все линии, — продолжал Мэтью, словно не услышав Сэма. — Она даже ездила в Кент.

— Похоже, она очень тщательно все делает, — сказал Сэм, но от дальнейших вопросов воздержался.

У него создалось впечатление, что Мэтью не хочет делиться подробностями, или это Ребекка держит при себе все, что ей удалось обнаружить. А может, и то, и другое: Мэтью, кажется, был увлечен ее изысканиями, а возможно, и самой Ребеккой тоже, подумал Сэм.

Люси принесла чай, и за едой они об Альфреде не говорили. Люси подробно рассказала о детях — они сделали большие успехи с новым учителем. А сама она устроилась машинисткой и могла работать дома.

После чая Мэтью собрался уходить. Он явно куда-то спешил. Сэм был этому только рад, потому что ему не терпелось узнать новости о Сьюзен, а их он мог получить от Люси только в отсутствии Мэтью. Он помог ей убрать со стола, а когда они перешли в кухню, спросил:

— Как Сьюзен? Есть ли какая-то надежда восстановить отношения?

— Никакой, — сказала Люси. — Это исключено. Мэтью непреклонен. И, по-моему, он прав. В любом случае, — добавила она, помолчав, — мне кажется, его интересы переместились в другую сторону.

— Ребекка? — спросил Сэм.

— Ребекка, — ответила Люси.

— Вы ее уже видели?

— Да. Один раз.

— Рад за него, — сказал Сэм.

— Я тоже. Ему пришлось очень несладко.

— Я получил от американского издателя весьма щедрое предложение на книгу Альфреда, — сказал Сэм. — И это только на основании нескольких глав. Не могу решить, стоит ли говорить Альфреду. Вы что думаете?

— Думаю, не стоит, — сказала Люси. — Во-первых, он равнодушен к деньгам. Вы сами это знаете. А во-вторых, что важнее, он может разнервничаться. Будет считать, что от него ожидают слишком многого. Пусть он пишет так, как считает нужным. Заставлять себя может только он сам.

До чего же Люси мудрая женщина, подумал Сэм.

— Я бы мог предложить вам работу, — сказал он. — В моем агентстве. Работать вы будете дома, и о том, что мы с вами как-то связаны, никто не узнает.

Люси воодушевилась.

— А что мне нужно будет делать? — спросила она.

— Главным образом, читать рукописи, — ответил он. — Художественную литературу, документальную и писать рецензии. С точки зрения обычного читателя.

— Я с радостью! — сказала она.

— Платить я вам буду наличными. Это еще один способ скрыть связь между нами.

— Когда мне приступать?

— Завтра. Я принесу вам тексты.

Курьеру он это доверить не мог. Почте тоже. Никто не должен был знать адрес Люси.

— Но Альфреду вы расскажете, да, Сэм? — сказала Люси. — Он обрадуется.

— Разумеется, расскажу. На следующей неделе, когда я приду за очередной главой. А про американские деньги говорить не буду.

Вернувшись в контору, Сэм отобрал три рукописи, которые давно уже следовало прочитать. Он был рад своему решению. Работа придаст Люси уверенности в себе, да и ему гора с плеч. Но главное — это доставит удовольствие Альфреду, а прежде всего Сэма заботил Альфред.

Вернувшись в школу после лета, я с немалым удовольствием увидел ожидавшую меня пачку открыток от Джеймса. Рассмотрев штемпели, я разложил все по порядку. В начале были изъявления благодарности, воодушевление, и далее все продолжалось в том же ключе. Он писал, что его немецкий становится лучше день ото дня. Иначе и быть не могло, потому что его друзья не говорили по-английски. Он провел лето в горах и в предпоследней открытке сообщал, что записался в школу спортивной борьбы. А последняя его открытка оказалась полной неожиданностью. Он вдруг затосковал по дому, написал Джеймс. Последнее слово меня особенно озадачило — что же он подразумевает под словом «дом»? Получалось, что школу. Он собирался вернуться в начале весеннего семестра и рассчитывал начать подготовку к экзаменам, взяв в качестве дополнительного предмета немецкий.

Я был очень доволен, просто счастлив, что он снова будет с нами. И тут же написал ему длинное письмо, поздравил с результатами обязательных экзаменов. Они, как все мы и ожидали, были блестящими. Он сдавал двенадцать экзаменов и за одиннадцать получил высший балл. «Хорошо» у него было только по химии. В письме я рассказал о школьных новостях, о том, как сдали экзамены его друзья. Я написал ему о нашем круизе по фьордам, о моих детях и их школьных успехах. Написал и понял, что письмо получилось очень личное, такое мог отец написать сыну. Я был рад, что он возвращается раньше, с нетерпением ждал его приезда.

О решении Джеймса я сообщил мистеру Эклзу, и тот изобразил удивление. Оно, понял я, было неискренним. Я не сомневался, что это он срежиссировал возвращение Джеймса. Оснований для подобных подозрений у меня не было никаких, но я ко всему, что говорил Эклз, относился с толикой сомнения.

Зимний семестр прошел довольно гладко. Я не упускал из виду Джорджа Тилбери, следил за его успехами, которых, считай, и не было. Но он хотя бы не скатывался ниже. Учился стабильно посредственно. Но он снова стал водить дружбу с Дэвидом Соломоном, это меня радовало и перевешивало в моих глазах то, что он по-прежнему пил чай у Эклза и ходил со всей группой на прогулки. По результатам наших экзаменов у школы оказался прекрасный рейтинг, о чем я был счастлив сообщить на первом школьном собрании. Весь зал ликовал, а старина Фенби тут же заиграл на пианино наш школьный гимн, и все шестьсот учеников с восторгом его подхватили. Таким радостным было начало осеннего семестра.

На рождественские каникулы мы отправились всей семьей, с Мэтью и Сьюзен, в Кент, в деревню нашего детства. Первым было приглашение на помолвку нашего поэта Ричарда и Вероники, дочери деревенского кузнеца, где меня благодарили за удачное сватовство. Затем последовали обычная череда рождественских встреч с нашими друзьями и их детьми, поход на кладбище, цветы, обмен новостями. Боль утраты стало легче переносить. Она стала чем-то постоянным, что, как ни парадоксально, воспринимается гораздо спокойнее.