Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

Теперь я, разумеется, все понимаю. Поэтому и не могу больше писать. Не могу заставить себя вывести те слова, которые должен написать. Подожду прихода Сэма, чтобы он все это выслушал.

Мне принесли ужин, но аппетита у меня нет. Я радуюсь, когда заходит начальник тюрьмы. Он время от времени ко мне заглядывает. Сейчас сказал, что что-то мне принес. И протянул мне листок бумаги — его десятилетний сын написал стихи, посвященные мне. Я прочитал их с благодарностью. Стихи о несправедливости и о том, что правда обязательно победит. Но главное — все в рифму. Я в восторге. За стенами тюрьмы еще есть дети, которые любят поэзию. Там, на свободе, еще есть писатели, поэты, художники, которые понимают, в чем суть пространства между словами, которые видят ненаписанные картины, слышат непрозвучавшие звуки, и, думая об этом, я понимаю, что есть сообщество, к которому, если повезет, я смогу присоединиться. И плачу — так мне всего этого жаль. Начальник тюрьмы кладет мне руку на плечо.

— Поблагодарите вашего сына, — говорю я. — Я буду бережно хранить его подарок. Скажите, это дает мне надежду.

Сэм приходил вчера, слушал. И я понял, что должен продолжать.

Наступил последний день семестра, чему я был очень рад. Потому что я был по-прежнему напуган. Враждебность, которую я чувствовал вокруг себя, я пытался объяснить тем, что всегда хочется найти виноватого. Исчезновение Джорджа потрясло всю школу, и я, как директор, стал очевидной мишенью для их ярости, боли и тревог. Я надеялся, что к началу летнего семестра время залечит раны, и эта надежда помогала мне держаться. Каждое утро в девять тридцать мне звонили из полиции, сообщали о ходе расследования по делу Джорджа. Говорились одни и те же три слова: «Новых сведений нет». Я поддерживал связь с Тилбери, просто из сочувствия их переживаниям. Самым тяжелым было ожидание. Иногда мне казалось, что любые новости, даже самые плохие, принесут облегчение. Я отменил все празднования по случаю окончания семестра. Никто не роптал. Я рассчитывал, что занятия мы закончим строго и с достоинством.

И тут упала бомба. Впрочем, как я потом выяснил, падала она довольно долго. Была среда, я у себя в кабинете ждал обычного звонка из полиции. Но телефон не звонил. В десять утра я хотел сам позвонить в участок, позвать к телефону инспектора Уилкинса, который меня ежедневно информировал. Потом решил подождать до полудня, но он так и не объявился.

Так что я позвонил ему по прямому номеру. Ответил женский голос.

— Могу я поговорить с инспектором Уилкинсом? — спросил я.

— Кто его спрашивает?

— Сэр Альфред Дрейфус, — ответил я.

Это имя она должна была узнать. Последовала пауза. Довольно долгая, я слышал, как шуршат бумаги. Наконец женщина снова взяла трубку.

— К сожалению, его нет, и я не знаю, когда он вернется.

Я положил трубку. Мне было не по себе. У меня возникло ощущение, что инспектор Уилкинс никуда не уходил, что он сидит за своим столом и жестом просит помощницу сказать, что его нет. Я почувствовал себя ни в чем не повинным оленем, который, услышав внутренним слухом шелест листьев и лязганье затвора, бежит спасать жизнь в чащу леса. И я кинулся домой, в свое надежное прибежище. Во всяком случае, я считал его таковым. Потому что новости, ожидавшие меня там, только усилили мои страхи. Мы с Люси сели обедать.

— Есть новости? — спросила она.

— Никаких, — сказал я. — Все то же. «Новых сведений нет».

Я солгал ей, потому что не хотел показывать своего беспокойства. Мы еще не закончили есть, когда пришла Клара, наша уборщица. По средам она всегда приходила позже. В среду утром была ее очередь готовить обеды для престарелых. Она была очень взволнована.

— Вы что-нибудь слышали? — спросила она, давая понять, что у нее-то информация есть.

— Ничего, — ответила Люси. — Никаких новых сведений.

— По деревне ходят слухи. Говорят, тело нашли.

— Господи! — воскликнул я. — Где? Это Джордж?

— Не знаю, — сказала Клара. — Больше я ничего не слышала. Я пробовала порасспрашивать, но никто ничего не знает. Видно, просто слух.

Я подумал, уж не связан ли этот слух с тем, что мне не дали ежедневной сводки. Вскоре после обеда я вернулся в школу, держал ухо востро, но слух, похоже, до нас не докатился. Остаток дня я просидел у телефона, надеясь, что инспектор Уилкинс позвонит, и одновременно надеясь, что не позвонит. В шесть часов я пошел домой. Дети уже вернулись из школы, Люси готовила ужин. Я заметил, что стол накрыт на пятерых. И снова затрепетал. Меня пугало все, что выбивалось из обычного распорядка. Только я собрался спросить Люси, кто этот пятый, как в кухню вошел Мэтью.

— Ну, как сюрприз? — сказал он. — У меня образовалось несколько свободных дней, вот я и приехал. Сьюзен с детьми приедет в субботу.

Я, естественно, как всегда, был рад его видеть, но мне померещилось что-то зловещее в том, на какое время пришелся его приезд. Почему-то в его порыве мне почудилось желание заранее оказать мне поддержку, и я задумался о том, зачем бы она мне понадобилась.

— Есть новости? — спросил Мэтью.

— Никаких, — ответил я.

О слухах упомянула Люси, я только сказал, что совершенно в них не верю. В деревне ходили сплетни, и сплетников хватало, они, видно, устали от отсутствия новостей, вот и придумывали их сами. Мэтью предложил сходить перед ужином в паб, пропустить по стаканчику.

— Может, еще какие-нибудь сплетни узнаем, — сказал он.

Я идти опасался. У меня было чувство, что, показавшись в публичном месте, я выставляю себя на линию огня. Почему — не знаю. У меня не имелось совершенно никаких причин чувствовать себя обвиняемым. Даже думать так было нелепо. Но я не решился поделиться своими страхами с Мэтью. Я и себе-то в них не смел признаться. Так что я согласился сходить выпить перед ужином. Я даже почти надеялся, что сплетни окажутся правдой, что нашли тело, прости меня, Господи, именно Джорджа Тилбери и полиция сможет отыскать убийцу.

В пабе было полно народа, все громко шушукались. Я ожидал, что при нашем появлении все замолчат, но, хотя нас и заметили, беседы прекратились, только чтобы нас поприветствовать. Мэтью встретили особенно радушно: он здесь бывал и раньше, его спрашивали, как Сьюзен и дети. Я заметил у стойки некоторых из моих коллег, они приветливо мне улыбнулись. Кто-то даже предложил угостить меня. Но почему-то от их улыбок и их дружелюбия меня пронзил тот же страх. Никто о сплетне не упоминал, это явно был мертворожденный слух. Мы выпили еще по стаканчику, и я предложил идти домой — ужин должен был быть уже готов. Уйти мне хотелось незаметно, поэтому я тихо сказал хозяину «до свидания», и мы направились к выходу. Когда мы уже были у двери, хозяин крикнул: «До свидания, сэр Альфред!», так что тихо уйти не получилось. Оказавшись на улице, я не спешил уходить, думал, тут-то и воцарится тишина, но гул голосов не стихал.