Иван Вострышев - Зимой в Подлипках

Акулина прикинула: сколько она за сентябрь получила? Триста пятьдесят рублей. Да за август четыреста. Миша прислал три сотни. Две сотни от Кости. Хорошее пальто можно купить. Бабы говорили: в Лужках в универмаге есть габардиновые… Может, габардиновое купить?

Акулина поднимает голову, смотрит на ходики. Через час опять на ферму. Встает, надевает серый потертый ватник, повязывает шерстяную клетчатую шаль и выходит в сени. В углу сеней стоит мешок с овсом, на мешке лежит деревянный лоток. Поддевает Акулина полный лоток овса и по ступенькам спускается во двор.

— Цыпа-цыпа!

Бегут куры со всех сторон, слетают с насеста.

Рассыпав курам овес, Акулина идет в угол сарая, где на подмостках из горбыля лежит сено. Граблями стаскивает сверху пласт, берет его в охапку и несет в хлев. Толкает дверь ногой. В дверном проеме показывается серая пузатая коза Милка. Она встречает хозяйку жалобным блеянием.

— Что, проголодалась? На, ешь!

Бросив козе сена, Акулина направляется к поленнице, протянувшейся вдоль стены двора. Набирает охапку дров, несет их в избу, разжигает подтопок и идет в овраг за водой.

Майор Ласкин подходит к родному дому. Знакомые, милые сердцу приметы! Береза под окном, на ней старый, потемневший от времени скворечник. Кусты сирени в палисаднике. Чуть-чуть покосившееся крыльцо. Рядом куст рябины. Ее жесткие обледенелые ветки можно потрогать рукой прямо с крыльца. Под рябиной скамейка — ее занесло снегом.

Дверь в сени не заперта. Константин рад. Значит, мать дома! Он веником смахивает снег с сапог и входит в избу.

В избе никого нет. Топится подтопок — низенькое, неуклюжее сооружение из кирпича, с чугунной плитой и длинной жестяной трубой. В подтопке потрескивают березовые дрова. Тяга сильная, пламя гудит. Плита местами накалилась докрасна.

Константин ставит чемодан у порога, кладет на него ружье в чехле, снимает шинель и шапку, вешает их на крюк возле двери и подходит к подтопку. Приятно с мороза попасть в такое тепло! Холодными руками растирает багрово-красные щеки, отвердевшие от мороза. Оглядывается. Тут все осталось по-старому. Та же огромная русская печь, занимающая чуть ли не треть избы. За дощатой перегородкой, как и много лет назад, стоит никелированная кровать, застланная белым пикейным покрывалом, с горой подушек под кружевной накидкой. Тот же диван у стены. Над диваном множество фотокарточек — больших и малых — в разнокалиберных рамках под стеклом.

В сенях хлопает дверь. В избу входит Акулина с двумя полными ведрами. Увидев чемодан у порога, она ставит ведра на пол.

— Кого это бог принес? — щуря глаза, спрашивает она.

— Мама!

Акулина ахает и хватается за косяк двери, чтоб не упасть.

— Костя?!

— Здравствуй, мама!

Он обнимает ее, целует и, поддерживая под руку, ведет к дивану.

— Не ждала?

— Нет, не ждала. Ты как снег на голову. Почему долго не писал?

— Извини, мама! Закружился!

— Ты что же, на побывку или как?

— Меня уволили в запас.

— Это как так уволили? В какой запас?

— Видишь ли, мама, армию у нас сокращают. Нашу часть в Дрездене расформировали. Всех нас — и солдат, и офицеров — отпустили…

— Выходит, ты уже отслужился?

— Выходит, так.

— А где Светлана? Где Леночка? Они в Дрездене?

— Они уже в Москве. Мы вместе приехали.

— Внучка моя здорова?

— Здорова.

— Хотелось бы мне поглядеть на нее!

— Вот потеплее будет, привезем.

Акулина смотрит на сына — не насмотрится. Он все такой же, ничуть не изменился за пять лет. Кажется, ничуть не постарел. Вылитый отец. Тот в молодости такой же был. И глаза у Кости отцовские — карие. И нос как у него — чуть с горбинкой. И губы тонкие, он их плотно сжимает, как, бывало, отец. Только вот седеть рано стал. Эх, сынок, кровинушка ты моя!

Акулине хочется приласкать сына, погладить по голове, дотронуться до серебряных висков и всплакнуть немножко. Но она сдерживает себя, укрощает свои чувства. Не в ее характере распускать нюни.

— Работу будешь искать? — спрашивает она.

— Придется искать.

— Что ж ты будешь делать? У тебя и специальности-то нет никакой!

— Специальность — дело наживное.

— К Мише заходил?

— Звонил я ему. Его нет в Москве. Он в командировке.

— Вернешься — зайди к нему, поговори…

— Зайду.

Константин уверен, что устроиться на работу ему не так уж трудно. Возможностей немало. Можно стать пропагандистом, культработником, например директором Дома культуры или кинотеатра. Можно поступить на завод и овладеть новой профессией. В этом деле брат Миша, конечно, ему поможет. В конце концов, можно пойти и по торговой части, воспользовавшись услугой тестя. Только зачем спешить? Надо сначала оглядеться и отдохнуть недельку-другую…

— Ну как ты живешь, мама? — спрашивает Константин, решив перевести разговор на другую тему. — Как твое здоровье?

— Вот гляди, сынок, как я живу. Одна осталась. Годы уходят, и здоровье идет на убыль.

— А работу все не бросаешь?

— Это как же?.. — Акулина смотрит на сына с удивлением.

— Мама, у тебя годы подошли. Тебе и отдохнуть не грех. Никто тебя не осудит.

Удивление во взгляде матери сменяется укором.

— И ты тоже хоронить меня собрался! Как будто я и на ногах не стою. Как это так — бросить работу? И как мне тогда быть? Куда себя девать? Нет, пока ноги мои двигаются, пока глаза мои глядят, буду работать!

— Дело твое! — вздыхает сын. — А как Аня? Ты писала, что она в Москве…

— Да, там работает. Миша где-то у себя пристроил.

— И живет у Миши?

— У него.

— Ну как она, довольна?

— О родном доме тоскует, сиротка. Думаю, не уживется она там, вернется сюда.

— А как дела в колхозе?

— Да нечем похвалиться-то…

Рассказывает Акулина о колхозных делах, а сама все на ходики посматривает.

— Заговорилась я с тобой. Мне бы уж на ферме быть!

Быстро одевается и на ходу добавляет:

— Если кушать хочешь, щи и каша в печке. Сам достанешь!

И уходит.

После обеда Константин Ласкин выходит на крыльцо. С удивлением рассматривает новый дом соседа Корнея Лукича Носкова. Ну и махина! Метров десять в длину да столько же в ширину. Шесть окон на улицу, четыре окна на проулок. Стены выкрашены в темно-синий цвет, а резные наличники на окнах — в ярко-желтый. Крыша шиферная. К дому примыкает огромный тесовый двор, покрытый толем. А дальше — сад и огород. Все это обнесено высоким глухим забором из горбыля, поверх которого протянута колючая проволока. Крепость!

Константин идет по улице. Ему интересно посмотреть, какие внешние перемены произошли в Подлипках за последние годы. Тут все те же избы, знакомые с детства, бревенчатые, крытые то щепой, то железом, то шифером. Они уже потемнели от времени. Некоторые из них были построены полвека назад. Вот приземистая, покосившаяся изба с вывеской над крыльцом: «Почта». Этой избе около семидесяти лет. А рядом новый, еще пахнущий смолой, отливающий сосновой желтизной дом бригадира Григория Ефимова, ровесника Константина. Вот старый клуб с выщербленным, изрезанным крыльцом. На перилах этого крыльца и Костя Ласкин когда-то (еще до войны) вырезал перочинным ножом свое имя. И школа-семилетка в длинном приземистом сером здании, окруженном густым кольцом разросшейся акации. Здесь он учился. И контора колхоза все в том же доме, в каком была и до войны.