Любен Станев - Провинциалка

— Да все очень просто, проще некуда! Бай Миладин Кондов был слишком неудобен для Рашкова, и он сумел отделаться от него, сославшись на его отъезд за границу. Но он не мог предложить свою кандидатуру в качестве сценариста, а потому вспомнил о тебе — уважаемом писателе, хотя и работающем в ином жанре, да к тому же авторе пьесы о Владайском бунте. Времени в обрез, а какой-то камуфляж все же необходим. Так родилась идея создания коллектива — заметь, очень модная в последнее время! А по сути, Рашков с самого начала рассчитывал исключительно на Докумова — работягу без особенных претензий, а ты ему был нужен для прикрытия. Этакая ширмочка! И вот вы оба пишете сценарии (между прочим, Рашков работает в тесном контакте с твоим молодым соавтором), компетентные лица знакомятся с твоей работой и — вдруг засечка. Рашков явно недооценил тебя, так как сценарий твой оказывается весьма солидным. Что же теперь? Все расчеты великого комбинатора грозят провалом. Консультанты в один голос заявляют, что оба сценария превосходят первый, и их нужно использовать при создании будущего фильма. Это никак не входит в планы товарища Рашкова, он хочет работать исключительно с молодым автором, чьим явным или тайным соавтором он может стать. Нужно сделать следующее: под благовидным предлогом отстранить тебя, мотивируя это тем, что вы с Докумовым — слишком разные и ваши сценарии невозможно сочетать, несмотря на все его благородные усилия сделать это. А так как время не ждет, следовательно…

Должен отметить, что, хотя и редко, на Даво снисходило вдохновенное прозрение, когда в нем просыпались и дар слова, и юмор, и язвительная ирония. И тут я вдруг вспомнил, как однажды обедал с двумя известными дамами — вот тут же, за столиком напротив. "Знай, что в определенный момент в игру вступит и Рашков, — сказала тогда русая художница. — Он потребовал того от бай Миладина, и если бы тот тогда принял…"

Я нервно закусил губу. Головная боль усилилась, виски буквально ломило, стало тяжело дышать. Неужели я действительно оказался жертвой хорошо продуманного, заранее разработанного "сценария"? Если это так, то я и впрямь заслуживал того, чтобы надо мной смеялась вся София! Ах, в какую гадкую историю я влип, какая безумная наивность с моей стороны! И самое противное — что уже ничего невозможно изменить, я даже не имел права протестовать.

Смяв сигарету в пепельнице, я подозвал Груди, чтобы расплатиться. Мне захотелось немедленно убраться отсюда, не видеть торжествующую физиономию Даво, не слушать его жестокие, но логичные выводы. Зачем он мне все это рассказал? Разве он не мог себе представить, какое воздействие окажут на меня его слова? И Мари-Женевьев тоже могла бы не спешить пересказывать слова ее режиссера… Ах, Докумов, Докумов! Если он и впрямь с самого начала договорился обо всем с Рашковым… Ведь у меня сложилось о нем прекрасное впечатление. Неужели я действительно не разбираюсь в людях?..

— Ты что — уходишь? — голос Даво вывел меня из размышлений.

— Нет, я еще здесь. Разве не видишь-я сплю! — взорвался я. — Мне надоело два часа слушать твою проповедь. Не могу отделаться от чувства, что тебе бесконечно приятно, что я вляпался в эту историю.

— Ты — абсолютный кретин! — заявил он и демонстративно отвернулся.

Я заплатил Груди за ужин и медленно поднялся, разминая затекшие члены. Мне предстояло преодолеть еще одно унизительное препятствие — пройти мимо Гандева. Интересно, как этот тип умел всегда быть в курсе событий, заранее, и главное — вовремя, ориентироваться в обстановке…

— Я провожу тебя, — предложил мне Даво. Голос его звучал на этот раз виновато.

Я был готов ему простить, но не сейчас. В этот вечер он не был мне нужен.

— Я знаю дорогу! — резко ответил я. — Не столь уж я пьян, как тебе кажется.

Даво посмотрел на меня с мягким укором и озабоченностью, как обычно смотрят матери на своих непослушных детей. Я направился к переднему салону. Столик, за которым сидел Гандев, был пуст. Я и не заметил, когда он ретировался. "Пусть катится ко всем чертям!" — подумал я с облегчением и пошел к выходу.

Сначала я решил идти домой пешком, но, выйдя из клуба, увидел вдали зеленый огонек и поднял руку. Спустя десять минут я вошел в квартиру и тут вспомнил, что забыл сделать нечто очень важное. Было одиннадцать часов — самое время прервать первый сон человека с нечистой совестью или по крайней мере обладающего ничтожными качествами начальника. Я без колебаний набрал номер. Послышался гудок, потом встревоженный женский голос произнес: "Я вас слушаю".

— Позовите, пожалуйста, к телефону товарища Иванчева! — приказал я тоном, не допускающим возражений.

— Но… видите ли, он уже лег. Кто его спрашивает?

— Очень срочное дело. Прошу вас разбудить его!

— Слушаю, — послышался спустя некоторое время хрипловатый голос, и я злорадно себе представил, как сонно моргает заместитель директора кинематографии, привычным движением приглаживая взъерошенные волосы.

— Мы должны были встретиться в клубе, если мне не изменяет память! — сказал я в трубку.

— Виноват! — заторопился он с ответом. — Понимаешь, замотался, а потом так разболелась голова, что сил не было. Пришел домой и завалился спать.

— Да… тяжела ты, шапка Мономаха! В общем, мне все известно. Хочу только тебе сказать, что эта история обрушится на твою голову. Если в свое время тебе удалось обвести вокруг пальца бай Миладина, то уже с двумя обманутыми писателями тебе будет справиться потруднее. Так что пеняй на себя.

Я чувствовал, что поступаю подло и коварно по отношению к человеку, который всегда выказывал мне лишь уважение и относился по-дружески. Но я уже не мог остановиться и рисовал Иванчеву все более мрачные картины. Наконец, когда я кончил, в трубке послышался смущенный голос:

— Не знаю, кто все это тебе наговорил, но, во-первых, еще ничего не решено окончательно, а во-вторых, "обманутые" — это не совсем точное слово. Я тебе уже не раз объяснял, как обстоят дела с бай Миладином, что же касается тебя, то ты получишь свой гонорар за двухсерийный сценарий в любом случае. Так что я не вижу, кто тут обманут и потерпел убыток.

— Это потому, что ты привык все мерить денежным аршином! — ответил я, немного помолчав, потому что должен был перевести дух после услышанного и с горечью убедиться, что Даво был прав, вопреки заверениям Иванчева. — Может, ваших внутренних авторов и удовлетворяют такие подаяния, но существует и иной тип творцов, которым…

— Я ведь уже тебе сказал, что вопрос еще не решен окончательно! — прервал он меня, но в голосе его сквозила неуверенность.

— Зачем ты хитришь? Ты ведь очень хорошо знаешь, что все решено окончательно и бесповоротно и что решаешь не ты, а Рашков, всемогущий Рашков. И уж коль он не хочет ставить фильм по моему сценарию, то нет такой земной силы, которая могла бы его заставить сделать это.