Эрик Вюйар - Повестка дня
- Название:Повестка дня
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Эксмо
- Год:2018
- Город:Москва
- ISBN:978-5-04-098009-3
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Эрик Вюйар - Повестка дня краткое содержание
12 марта 1938 года. На повестке дня — аннексия Австрии. Канцлер Шушниг, как и воротилы немецкого бизнеса пять лет назад, из страха потерять свое положение предпочитает подчиниться силе и сыграть навязанную ему роль. Отныне в Австрии правят нацисты.
А в то время как Гитлер при подлом молчании тех, кто не смел ему противостоять, решает судьбы Европы, убивая людей и превращая их в покорных жертв в концлагерях, художник Луи Суттер рисует на бумажной скатерти один из своих сумрачных танцев. Безобразные, жуткие марионетки извиваются на горизонте мироздания, где заходит черное солнце. И эти темные человечки, изгибающиеся, как прутья, были предвестниками беды.
Художник чувствовал то, что не понимали — или не хотели понять — сильные мира сего.
Повестка дня - читать онлайн бесплатно ознакомительный отрывок
Интервал:
Закладка:
Историю угнетают, считают, что она даст тайм-аут нашим мучителям. Мы никогда не увидим засаленный край пожелтевшей скатерти, кофейное пятно, корешок чековой книжки. Нам покажут лишь красивую сторону событий. Однако, если хорошенько вглядеться в фотографию Чемберлена и Даладье рядом с Гитлером и Муссолини в Мюнхене прямо перед подписанием бумаг, можно заметить, что французский и английский премьер-министры не слишком горды. И все-таки они ставят свои подписи. Пройдя по улицам Мюнхена под рев немыслимой толпы, встречающей гостей нацистским приветом, премьер-министры подписывают бумаги. И на фотографии Даладье стоит в шляпе, он немного смущен, поднял ладонь в знак приветствия, а Чемберлен держит шляпу в руках и широко улыбается. Этот неутомимый ремесленник мира, как его называют в новостях тех лет, прыгает на перрон между двумя вереницами нацистских солдат.
В этот момент воодушевленный комментатор гундосит, что четыре главы государств: Даладье, Чемберлен, Муссолини и Гитлер, движимые жаждой мира, позируют для будущего. История превращает этот комментарий в смехотворный треп и дискредитирует все новости тех времен. Кажется, в Мюнхене зародилась огромная надежда. Те, кто это говорит, не понимают значения слов. Они говорят на языке рая, где все слова друг друга стоят. Чуть позже на «Радио-Париж» (шестьсот сорок восемь метров на длинных волнах) после музыкальной паузы Эдуард Даладье рассказывает о том, как все прошло. Он уверен, что мир в Европе спасен — так он говорит. На самом деле он в это не верит. «Дураки! Если бы они только знали!» — наверное, прошептал он, спускаясь с самолета, ликующей толпе. В этом нищенском бардаке, где уже готовятся худшие события, загадочное уважение лжи доминирует. Действия перечеркивают факты; и заявления наших глав государств скоро подхватит ветер весенней грозы и унесет, словно крышу из листового железа.
Мертвые
Чтобы увековечить присоединение Австрии, организовали референдум. Оставшихся оппозиционеров посадили. Священники с кафедр призывали голосовать за нацистов, и в церквях украшали стены свастикой. Даже бывший лидер социал-демократов призвал голосовать за нацистов. Почти никто не возражал. 99,75 % австрийцев проголосовали за присоединение к рейху. И пока двадцать четыре добрых малых, упомянутых в начале этой истории, духовенство великой немецкой промышленности, изучали дробление страны, Гитлер совершил то, что можно назвать триумфальным турне по Австрии в честь большого события. Всюду его встречали торжественно и празднично.
Однако накануне аншлюса произошло более тысячи семисот самоубийств за одну неделю. В скором времени упоминание о самоубийствах станет расцениваться как акт сопротивления. Некоторые журналисты осмелятся написать «умер неестественной смертью»; репрессии быстро заставят их замолчать. Найдутся другие формулировки, которые не повлекут за собой неприятных последствий. Так, имена покончивших с жизнью остаются неизвестными, как и их точное число. На следующий день после аннексии в «Ное Фрай Прессе» еще можно было прочесть четыре некролога: «12 марта, утром, Альма Биро, чиновница сорока лет, перерезала себе вены бритвой, прежде чем открыть газ. В ту же минуту писатель Карл Шлезингер в возрасте сорока девяти лет выстрелил себе в висок. Экономка Хелен Кунер в возрасте шестидесяти девяти лет тоже покончила с собой. Во второй половине дня должностное лицо Леопольд Бин в возрасте тридцати шести лет выбросился из окна. Причины самоубийств неизвестны». Пошлая, лицемерная приписка. Тринадцатого марта причины самоубийств были известны всем. Всем. И кстати, стоит говорить не о причинах, а об одной-единственной причине.
Альма, Карл, Леопольд и Хелен, возможно, из окна видели, как по улицам волокли арестованных евреев. Им было достаточно увидеть тех, кого навсегда заставили замолчать. Им было достаточно увидеть человека, которому на затылке прохожие нарисовали крест в виде «Т», ту самую фигуру, которую канцлер Шушниг носил на лацкане пиджака. Было достаточно услышать, угадать, вычислить, представить, прежде чем все произойдет. Было достаточно увидеть улыбки людей, чтобы узнать.
И неважно, видела ли Хелен в то утро в ревущей толпе евреев, которые ползали на четвереньках и чистили тротуары к удовольствию прохожих. Неважно, видела ли она мерзкие сцены, когда евреев заставляли щипать траву. Ее смерть передала ее чувство — чувство большого горя, чувство омерзения перед реальностью, отвращение перед смертоносным миром. Потому что на самом деле преступление уже совершалось, оно угадывалось во флажках, в улыбках девушек, во всей этой извращенной весне. И в смехе, в разнузданном ликовании Хелен Кунер чувствовала ненависть и наслаждение. Она, наверное, угадала за тысячами силуэтов, перевозбужденных лиц миллионы каторжников. Она угадала за всеобщим весельем гранит на каменоломне в Маутхаузене. И тогда она увидела свою смерть. В улыбках юных девушек 12 марта 1938 года, среди кричащей толпы, в свежем запахе незабудок, в самом сердце этой странной легкой радости, этого пыла, она угадала черную тоску.
Серпантин, конфетти, флажки. Во что превратились радостные девочки с их улыбками? С их беззаботностью, искренними веселыми личиками! Все это ликование 1938 года? Если бы одна из них узнала сегодня себя на экране, что бы она подумала? Правдивая мысль — всегда тайна, с момента основания мира. Мы думаем апокопой, апноэ. Там, внизу, протекает жизнь, как растительный сок, медленная, подземная. Но теперь, когда морщины изъели ее рот и веки, когда ее голос стал еле слышным, когда взгляд скользит по поверхности вещей, между телевизором, отхаркивающим воспоминания, и йогуртом, когда медсестра бессмысленно смотрит за ней, когда мировая война далеко-далеко, поколения сменяются, словно часовые в темноте, — как отделить прожитую молодость, сладость фрукта, сока, жизни, от которой захватывало дыхание, от ужаса катастрофы? Не знаю. В доме престарелых, где витает пресный запах эфира и йода, хрупкая, словно птичка, но старая и потрепанная женщина узнает себя в черно-белом кино на маленьком холодном экране телевизора: она все еще жива, после войны, после руин, американской или русской оккупации, она все еще жива, ее сандалии будто стонут, касаясь линолеума, ее теплые руки, покрытые пятнами, медленно сползают с плетеных подлокотников, когда медсестра открывает дверь — вздыхает ли старушка иногда, выудив из памяти тяжелое воспоминание, пропахшее формалином?
Альма Биро, Карл Шлезингер, Леопольд Бин и Хелен Кунер так долго не прожили. Прежде чем выброситься из окна 12 марта 1938 года, Леопольд несколько раз должен был осознать истину и устыдиться. Разве он не австриец? Разве он годами не терпел грубые шутки национал-католицизма? Когда утром в дверь позвонили нацисты, лицо молодого человека вдруг показалось очень старым. Уже какое-то время он искал новые слова, не связанные с властью и жестокостью, — не находил. Целыми днями он бродил по улицам, боясь встретить недоброжелательного соседа или бывшего коллегу, который отведет глаза. Жизнь, которую он любил, больше не существовала. От нее ничего не осталось: ни совестливой работы, в которой он находил наслаждение, когда выполнял ее хорошо; ни скромного ланча на ступеньках старого здания, созерцания прохожих. Все было разрушено. Тем утром 12 марта, когда раздался звонок, мысли затуманились, он услышал тоненький внутренний голосок, которому свойственно пропадать из-за длительной интоксикации души; он открыл окно и прыгнул.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: