Пал Сабо - Пядь земли

И правда, Илонка каждому пустяку смеется, радуется.

Мать Маргит перо на стол вывалила; одна пушинка взлетает в воздух, Илонка ловит ее — и смеется. Зажала в руке — и смеется. Ладошку раскрыла — опять смеется. Что-то стукнуло за окном, Илонка обернулась — Марика-то знает: это для того, чтоб грудь ее красивая была лучше видна. И снова смеется. Все свои тридцать два зуба показывает.

Будто у других грудь не такая красивая, как у нее.

Будто у других нет таких ровных белых зубов.

Выпрямляется Марика гордо, еще дальше со своим стулом отодвигается; теперь-то между ними наверняка поместится… кто захочет. Держится Марика, держится из последних сил.

— Ой, как ты хорошо пахнешь, — наклоняется она к Илонке.

— А, пустяки, одеколон. Подарок…

Вдохнула Марика, а выдохнуть не может. Ну ясно, подарок. Догадаться нетрудно… Один лишь парень в деревне одеколон девкам дарит, и парень этот не кто иной, как Красный Гоз. Он и ей, Марике, дарил, когда в город ездил…

— Чей подарок? — спрашивает Марика беззаботно, а у самой углы рта побелели и слова жгут горло.

— А Йошка привез, большой такой флакон. Йошка Гоз, — отвечает Илонка без смущения и откидывается на спинку стула, руками в край стола упирается. В свете лампы кольцо поблескивает у Илонки на пальце; сквозь пелену, застилающую глаза, не может разглядеть Марика — перстень это с камешком или кольцо обручальное.

Ой, не надо было ей сюда приходить, горько думает Марика. Ведь ясно как белый день, что нечего тягаться ей с Илонкой. Ни с Илонкой, ни с какой другой девкой. Она бедная, не полагается ей в женихи хороший парень. А полагается ей жених вроде Ферко, сына Жирных Тотов. Который не парень, не мужик, а так, не поймешь что. Конечно, богат он, этого у него не отнимешь. Только что это за штука такая — богатство, если нельзя его в руки взять да показать всем: вот мол оно…

Входят в хату девки — с шумом, со смехом; от свежих голосов даже лампа будто ярче светит. Еле вмещается в тесную хату безудержное веселье.

— Снег, смотрите, снег, — кричат они, ловя парящие перья; усаживаются, устраиваются, смотрят, чтоб рядом место оставалось. Чтоб парням было куда сесть. С улицы принесли они с собой запах снега, из дому — запах мыла; от шубеек веет забившимся в складки морозом.

Поначалу щиплют девки перо быстро, старательно; потом начинают друг на друга поглядывать, платки с плеч снимают; плечи их вздрагивают от подступающего смеха: так вода готовится залить весенние берега.

Марика словно кожей чувствует, как со всех сторон колют ее любопытные, безжалостные взгляды, опутывают ее тело, в душу пытаются вползти. Конечно, вся деревня уже знает, что Красный Гоз бросил ее ради Илонки.

— Слышь, Марика? Правда, что в четверг тебя сватать будут? — спрашивает вдруг Ирма Балинт. Все знают: у нее что на уме, то и на языке.

— Захочу, будут, не захочу, не будут… — смотрит Марика прямо в глаза Ирме.

— Ну-ну. Тебе, конечно, спешить некуда, да только у этого… как его… у Ференца Тота дело не терпит…

— Чтой-то ты его чудно как называешь? Скажи прямо: Жирный Тот. Как все зовут. Что тут такого? — говорит Илонка и опять смеется. Видно, мало ей, что отняла у Марики милого; хочет бедной совсем жизнь отравить.

Тихо в хате. Тихо, как перед ненастьем. Марика со слезами борется, не знает: убежать ей или остаться. Тут Маргит неожиданно нарушает молчание:

— Спойте, что ль, девушки, что-нибудь хорошее.

— Пусть молодая хозяйка и начнет, — говорит Ирма, у которой на каждое слово готов ответ.

— Ой, что ты, я не умею… я даже петь и то не умею, — испуганно отказывается Маргит. И правда: она и говорит-то голосочком тонким да слабым; где уж ей песни петь.

Собака залаяла на дворе: сначала у ворот, потом все ближе к крыльцу — лает, не перестает. Девки переглядываются, украдкой на зеркало косятся: значит, идут парни. То одна, то другая потянется к волосам, платье поправит; и вот, без всяких уговоров, затягивают песню: «Как по улице хожу… на окошки все гляжу…» Не ладится песня, расползается, будто гнилая холстина. Да надо петь, чтоб не повернули парни назад, не подумали — нет никого в хате.

Не повернули парни; вот уже входят в горницу один за другим.

Первым идет Тарцали, за ним — Макра, Красный Гоз, Маркуш, Косорукий Бикаи; последний, Чемегеш, дверь за собой прикрывает. Встали посреди хаты, осматриваются; а девки, будто им и дела нет, поют себе. Только пониже над работой склоняются. Пух летает в воздухе, словно настоящий снег; Илонка Киш вдруг совсем пригибается к столу, будто бы для того, чтобы чулок на ноге поправить. И, не выдержав, громко прыскает в стол. А в следующее мгновенье взмахивает в испуге руками, хочет пух прижать — да этим только больше дело портит: весь нащипанный пух, что был на столе, вихрем взлетает в воздух. Словно стая мух потревоженных.

— Ничего, ничего, не беда, — приговаривает хозяйка, пытаясь спасти что можно. Досада ее распирает, а виду не подает.

— Есть там еще кто, сынок? — спрашивает старый Шерфёзё. В позапрошлом году ноги у него отнялись — с тех пор сидит старик на топчане в углу, не может двинуться. Однако сегодня и он молодцевато подкрутил усы.

Смотрят на него парни, не поймут, кого он спрашивает; так ему никто и не ответил. К тому же и усаживаться пора. Устраиваются парни кто где. Один между девками местечко находит, другой садится сзади и начинает пером щекотать девке шею. Та делает вид, будто знать не знает, что там: то ли жучок какой-то заполз, то ли муравей. Проведет рукой по шее и дальше щиплет. Парень снова за свое, довольно ухмыляется: удалось глубоко за ворот платья заглянуть.

Красный Гоз один остается посреди горницы, не может решить, к кому ему сесть, и не смотрит ни на ту, ни на другую девку. Наклоняется, берет из-под стола кувшин и пьет, голову назад закинув, словно уставший косарь. А Марика и Илонка, обе ждут: вот сейчас, сейчас подойдет и сядет к одной из них. Но Красный Гоз, словно мысли их угадав, усаживается на припечек. Ноги вытягивает, щелкает прутиком по голенищам сапог.

— Осталась там еще вода, Йошка? — спрашивает Тарцали, кореш Красного Гоза, и, не дожидаясь ответа, тянется к кувшину, пьет.

Что-то непонятное происходит в хате — всем парням ни с того ни с сего вдруг захотелось пить. Один за другим берутся они за кувшин. Последнему даже не хватило: с укоризной смотрит он на Маргит, хозяйскую дочь, и кувшином по столу стучит. Стук отдается в кувшине, словно глухой кашель. Маргит вскакивает, выгребает перо из передника, в сени идет. Приносит еще воды. И снова пьют парни, никак напиться не могут. Теперь уже в обратном порядке: кто первым был, на этот раз пьет последним.

Неожиданно напала на парней жажда, еще минуту назад никто о воде и не думал, а теперь вот пьют и пьют, словно волы в жаркий день. Девки скучнеют на глазах; раз-другой еще пытаются запеть, потом вконец теряют надежду, смолкают, сидят притихшие, грустные. Нет ничего печальнее, чем оборванное, сломанное веселье. Губы уныло поджаты, на сердце тоска; только стаканы на комоде позвякивают, провожая улетевшую песню. Молчат все. Украдкой на Марику поглядывают. И чего она сюда пришла? Из-за нее все испортилось… Да, что-то парням сегодня не по себе…