Ирина Муравьева - Вечеринка (сборник)

– Деточки! Извините меня! Деточки! Потерпите! Слово даю, я никогда ничего такого в своей жизни не испытывал. Чувствую, горло перехватило, во рту соль. И Юра опомнился. Мы уже и драться не деремся, друг на друга не смотрим. Елена Галину Еремеевну обняла, обхватила ее голову, все лицо материнское в себя вдавила, а мать вырывается и опять:

– Деточки! Извините меня! Потерпите, деточки! Ну, что дальше было? Ничего не было. Елена с Юрой кресло обратно на улицу покатили, за ними Ваня с Петькой побежали. Я еще слышал, как Галина Еремеевна на всю улицу плакала, горько так, низко, и все что-то объяснить пыталась, все у кого-то прощения просила. Потом все затихло. Уехали, видимо. Гости сразу разошлись. Ни одного не осталось. Принесли китайцы пирожные с фруктами, а зала пустая. Одни мы с Люсей. Она фату с себя сорвала, лицо несчастное, слезы текут. Сразу стало видно, сколько ей на самом деле, а не по паспорту.

– Ну, вот, – говорю, – хотела ты, милая, свадьбу. Молчит.

– Ладно, – говорю. – Поехали домой.

Смотрит на меня затравленно, словно я ее ударить могу.

– Поехали, поехали! – тороплю. – Всяко в жизни случается.

Она пошла в уборную, переоделась и туфли сменила на обычные босоножки. Поймали частника, поехали к себе на Шаболовку.

Сейчас она спит, а я вот сижу, вспоминаю. Что завтра-то будет?

После развода со вторым мужем мое тело стало гореть, словно сухое полено, брошенное в закрытую печь. Боли не было. Мне не хотелось ни кричать, ни сопротивляться. Я просто горела. Другие поленья в печи от удушья скрипели, звенели и брызгали искрами в красную гущу. Я знала, что это еще не конец и нужно привыкнуть.

Ни первый мой муж, ни второй не успели убить меня. Хотя каждый из них стремился к этому по-своему: Володя многодневным ожесточенным молчанием, Всеволод – скандалами с перевернутым обеденным столом и разбитой посудой. На молчание я отвечала молчанием, на разбитую посуду – тоже молчанием. Каждый из моих разводов напоминал побег. Я убегала по льду, прикрытая черным, во многих местах порванным платком, и лед прожигал мне ступни. Он тихо и грозно гудел, готовясь к тому, чтобы вытолкнуть воду, в которой утонем и я, и ребенок. Ребенок бежал за мной следом, босой, как и я, и тоже прикрытый платком.

Это был мой сон, много раз повторившийся за эти одиннадцать лет.

Всеволод появился через три месяца после Володи и усыновил моего Юрочку. Володя сначала возмутился, потом его отозвали на Дальний Восток, где немолодая уже женщина родила ему сначала двоих сыновей, потом, через год, и двух дочерей. Бывшая свекровь показала мне фотографию: хмурый и толстый Володя держит на одном колене кудрявых мальчиков, на другом – лысых новорожденных девочек. Он забыл про нашего сына, тем более что оба колена его были заняты. Всеволод стал отцом Юрочки, но был с ним суров не по-отечески. Я оказалась столь неопытна в чувствах, что перепутала строгость со злостью и мечтала только о том, чтобы в нашей новой семье все быстро наладилось. Однако со временем стало казаться, что – как ни убирала я нашу единственную комнату и крошечную кухню, как ни надраивала кастрюли, как ни крахмалила постельное белье, а главное: как ни проветривала, – запах несвежего старого тела пропитывал собою все, к чему я прикасалась. Как будто бы кто-то, невидимый, гнил не то на полатях, не то под обоями.

Между тем Всеволод начал делать вид, что ревнует меня, и скандалы в нашем доме стали такими же частыми, как майские грозы. Я не верила тому, что он и в самом деле ревнует, потому что искренне не замечала в это время никаких мужчин. У Всеволода был волевой подбородок, глаза мягче бархата, темные брови. Женщины обращали на него внимание даже в троллейбусе. Когда он входил, они липким контральто вздыхали во влажном тепле и как будто плескало морскою волной: «А-А-Ах!» Но он делал вид, что все вздохи ему совсем безразличны. Может быть, оттого, что безразличны они не были, Всеволод и ополчился на мои «измены». Юрочка чувствовал приближение скандалов, как звери чувствуют приближение холодов. Он забирался под стол и тянул на себя скатерть, пытаясь укутаться ею. Через полгода я увидела, как Всеволод целуется с нашей соседкой Галинкой на лестничной клетке. Сломался лифт, я поднималась по ступеням, и на втором этаже, возле батареи, Всеволод целовал кругломорденькую, с пушком над серебряной губкой Галинку, чье совершеннолетие мы только что всем нашим домом отметили. Я ойкнула. Галинка раскрыла глаза, зажмуренные в поцелуе, смутилась и тоже заоикала. Развод наш был все же немного кровавым, поскольку мы долго делили квартиру. В конце концов, он взял деньгами.

И сон, как я в черном рванье убегаю, опять повторился.

Итак, я осталась одна. Вернее, с ребенком. Ребенок был тихим, себе на уме. Но это от боли. Бывает, что дети от боли взрослеют. Бывает, что резко умнеют. Бывает, что вдруг начинают безумствовать: красть вещи, к примеру, пытаться уехать в каком-нибудь грязном товарном вагоне. А мой стал себе на уме и притих. Но я не заметила этого. Во мне забродила тяжелая злоба. Она поднималась со дна, не давала мне спать по ночам, пожирала меня. Тогда я решила, что нужно клин клином, иначе не выжить.

Я стала ходить в нашу красноярскую филармонию, потом в театр оперетты, надеясь познакомиться с приличным человеком. Филармонию посещали в основном старики и студенты музыкального училища, а в оперетте было скучно: по сцене скакали козлами мужчины во фраках и пели, а в зале сидели семейные пары. В антракте я покупала себе кока-колу со льдом и тянула ее через трубочку, прислонившись к колонне. Семейные пары проплывали мимо, как иностранные суда. Глядя на накрашенные лица женщин и тихие, с местью в зрачках, лица спутников их, я видела, как в топках этих судов орудуют сотни чертей: они пляшут у грязных котлов, серый пар не выходит, как нужно, в трубу, а сгущается в тучи, и каждый из этих судов под угрозой.

Мысль о новом замужестве вызывала тошноту. Чего я хотела? Не знаю. Наверное, только любви. Да, именно так. Я хотела любви. А жизнь выжимала меня, как белье, выдавливая из сосудов и мышц, из кожи, из глаз, из печенки и легких потоки и сгустки отчаянья.

Резинкин, одноклассник и первая моя романтическая привязанность, приехал в Красноярск из Москвы всего на неделю. В Красноярске у него жили родители, скромные, непьющие, похожие друг на друга, словно они были не мужем и женой, а однояйцевыми близнецами. Но, кроме того, чтобы повидаться с родителями-близнецами, Резинкин заглянул в родной город по делу. Слово «дело» давно вышло из людского употребления и стало звенящим и крепеньким:

«бизнес». Резинкин приехал по бизнесу. Он позвонил мне вечером после самолета, и я вдруг обрадовалась так сильно, как будто приехал жених или брат.