Ирина Муравьева - Вечеринка (сборник)

Я быстро разделась, нырнула в постель. Закрыла глаза. И опять, и опять… Все заново! Заново! Вот он срывает с меня это платье, и Машина кофта трещит, высекая лиловые искры. Вот он раздвигает мне ноги и входит. Вот мне прямо в глаз капнул пот с его лба. Вот руки его, вот горячие плечи… Везде его руки: внутри всей меня, они и сейчас там. Зачем он ударил меня по лицу? Не больно, не стыдно. «Сама попросила, моя золотая! Тебе ведь понравилось!» Да, это так. Пусть делает все, что он хочет, пусть бьет. Я дня без него не могу, ни денечка. Я встала, раздернула шторы. Шел дождь, и город блестел. Расцветающий город. Весь шумный, огромный и пахнет травой. Дыханье ее прорастает сквозь влагу. Мне нужно скорее уехать отсюда, как можно скорее, иначе умру.

Потом я заснула, и женщина с пухлым, недобрым лицом протянула ладонь.

– Где ягоды? – Я говорю.

– Нету ягод. Прошло твое время, моя золотая. В Москве сейчас пробки, нигде не проедешь.

Кто мог позвонить мне так рано? Не знаю. Ошибка, наверное. Бросили трубку. А может быть, мне это тоже приснилось?

Вдруг громкий стук в дверь.

– Гражданка Гладилина!

– Кто там?

– Милиция.

Я похолодела.

– Откройте! Милиция!

Надела халат и открыла. Милиция. Один – раздраженный, с лицом алкоголика, другой – добродушный, похож на Высоцкого.

– Оденьтесь, – сказал мне «Высоцкий», добавив: – Гражданка Гладилина. С нами пройдете.

– Куда?

– Этот вот человек знаком вам? Смотрите.

И он показал мне Руслана, который был сфотографирован в профиль и щурился.

– Он? Да, он знаком мне. Руслан Евстигнеев.

– Руслан Евстигнеев? – Они усмехнулись. – Ну, ладно, не важно. Оденьтесь, пожалуйста.

– Зачем? Еще ночь!

– Все узнаете скоро.

– Он умер? – спросила я вдруг.

– Да. Убили.

Наверное, я пошатнулась, и оба меня поддержали за локти.

– Звонок вам – последний в его телефоне. Он, видно, набрал вас, и тут его… это… Прикончили, в общем.

– Прикончили как?

– Укол ему сделали. Прямо сюда. – «Высоцкий» откинул широкую шею и пальцем коснулся артерии. – Просто! Мгновенная смерть.

И тут что-то странное произошло. Его я не видела, но ощущала: тепло продолжало сочиться оттуда, откуда он, может быть, видел меня. Он, значит, еще не ушел, еще здесь. И ждет меня, чтобы проститься. Он ждет! Я заторопилась.

Спустились на лифте. Внизу стало нечем дышать. Я ловила губами сырой, темный воздух, и воздух проталкивался через горло, как будто был комьями грубой земли.

– Внимания не привлекайте к себе, – сказал алкоголик.

– А вы его видели? Точно убит?

– Куда уж точней! Не бывает точнее.

И он покрутил головой, словно радуясь.

– За что?

– А за что убивают? За бабки. Я ясно услышала: «бабы».

– За женщин?

– За деньги! Тут вам не кино. Каких женщин?

Минут через десять – пробок не было – мы оказались на Котельнической. Солнце еще не взошло, но хрупкая, перевитая тенью голубизна осторожно поблескивала на земле. Дверь в квартиру Руслана была открыта настежь, на лестничной площадке толпились перепуганные соседи.

– Незачем здесь стоять, граждане! – сердито сказал им «Высоцкий». – Вы мертвых не видели? Что там смотреть?

Руслан лежал на полу, накрытый простыней. Мне разрешили подойти.

– Ни до чего не дотрагивайтесь! Гражданка Гладилина, вы меня поняли? Взгляните, и все.

Я взглянула. У него было тихое, спокойное лицо. Волнистые волосы мягко застыли в том самом последнем, коротком движении, которое он успел сделать при жизни. Они до конца открывали весь лоб с узорчатым, темно-коричневым шрамом, который Руслан, верно, прятал. Я не испугалась того, что увидела. Напротив: я вдруг поняла, что ему сейчас хорошо. Наконец-то он вырвался. Он ждал этой смерти, иначе, конечно, давно бы завел себе пару охранников. Но вот почему он хотел умереть? Хотел и боялся? Ведь он мне сказал, что только меня не боится. Меня. Теперь и накрыт он был той простыней, в которую я завернулась. Той самой. Вчера она вся была в пятнах, вся мокрая.

Смотрю на него. На кого: на него? Его больше нет. Как так: нет? Ведь я разворочена им, грудь болит, а низ живота так же ноет, как ныл, когда он меня целовал тогда, в поезде. Ведь он только что был во мне! Только что! Зачем же я, дура, его отпустила? Держать нужно было, зубами держать, и был бы живым! Сказала же эта старуха во сне: «Осталось два дня». И как в воду глядела.

– Гражданка Гладилина, вы нам мешаете. Пройдите на кухню.

Но я не послушалась. Он был ледяным, как стекло на морозе. Я поцеловала его и погладила.

– А ну уберите немедленно руку! Ведь вам говорили: не трогайте тело!

На кухне ждал следователь. Худыми и длинными пальцами он извлекал из миски порезанный крупно лимон, высасывал жадно, потом бросал на пол.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с покойным? – слегка кисловатым и сморщенным голосом спросил он меня.

Я ответила.

– Ясно. А в поезде с ним были эти ребята? – И сунул мне в нос фотографии.

– Да. Иван и Альберт.

– Они так вам представились?

– Да.

– А он? Он себя как назвал?

– Он? Русланом.

– Какой он Руслан?

Я вся вздрогнула:

– Что?

– Он Петр Русланов. Какая вам разница? – И снова поморщился. – В постели его вы когда оказались?

– Вчера. Оказалась в постели вчера.

– Вчера. Хорошо. А потом?

– Потом что?

– Он высадил вас у гостиницы?

– Да. Он высадил. И обещал позвонить.

– Он вам позвонил. А пока ждал ответа, его и убили. Он громко вздохнул.

– Ну, с вами все ясно, гражданка Гладилина.

– Что ясно?

– Последний контакт на его телефоне. Проверили. Чисто случайная встреча.

Я встала.

– Петрович! – сказал кто-то громко. – Жене сообщать? Или, может, попозже?

Я вновь опустилась на стул.

– Чего «позже»! Пускай вылетает! – ответил Петрович.

– Он разве женат? – У меня пропал голос.

– Женат. Еще как! Но запрятал жену с мальчишкой в Америку, побезопасней. Шальной был мужик. Его тут стерегли. Ходил без охраны, врагов была тьма. Когда вы домой в Красноярск собираетесь?

– Хотела бы прямо сегодня.

– Тогда телефончик оставьте, пожалуйста.

Он съел с кожурою остаток лимона. Потом содрогнулся с каким-то восторгом.

– Курить отвыкаю! Лимон помогает.

Я вышла в прихожую. Тело Руслана, накрытое с головой, отодвинули к самому окну, и эксперт в лиловых резиновых перчатках рассматривал пол в том месте, где оно лежало недавно.

– Мне можно проститься? – спросила я громко. Эксперт как-то странно моргнул:

– Мы думали, вы убежите отсюда.

– Я только проститься. Прошу вас. Пожалуйста. Он пальцами в ярко-лиловой резине слегка сдвинул вбок простыню.

– Прощайтесь, но быстренько. И чтоб не трогать! Я села на корточки. Что-то случилось: в лице его был сильный страх, очень сильный. Я вновь ощутила тепло. Значит, он еще где-то рядом и снова боится. Они говорили: «труп», «тело», но я, опять прикоснувшись к плечу его, знала, что он меня ждал и что мы все прощаемся.